Теперь у меня еще и галлюцинации. Потому что эта неделька, блядь, выдалась просто лучше некуда.

Задняя дверь со скрипом открывается.

— …все не так просто, как ты думаешь, — произносит Инквизитор, стряхивая капли дождя с волос.

Талиесин заходит следом.

— Если она Предвестник, то все именно так просто.

Я сильнее вжимаюсь в стену. Я могла бы им показаться, в конце концов, жрать сыр в полночь — это не преступление. Но они говорят обо мне, поэтому я остаюсь на месте, чтобы послушать дальше.

Этим людям что, больше не о чем, блядь, поговорить, кроме как обо мне?

Они замолкают на достаточно долгое время, чтобы я успела понять, что они меня услышали. Мое сердце бешено бьется в груди, но, наконец, раздается влажное чавканье стягиваемых грязных сапог.

— Ненавижу это говорить, но если то, что написано — правда… — Продолжает Талиесин.

— Не заканчивай эту мысль. — Голос Инквизитора теперь звучит тише, словно он не хочет, чтобы его кто-то услышал, даже сами стены.

Но Талиесин вздыхает.

— Это ты притащил ее сюда. Лгал ради нее.

— Я не лгал, — возражает Инквизитор. — Я сохранил ей жизнь.

— И это был самый мудрый поступок? Потому что теперь она здесь.

— Это уже моя гребаная проблема.

Что-то тяжелое с глухим стуком падает на разделочный стол, затем раздается скрежет ножек стула по камню.

Просто охуенно. Они устраиваются поудобнее. И сколько еще раз я буду застревать в темных углах, прячась от Инквизитора Мариуса?

— Тебе нужно перевязать это? — спрашивает Талиесин.

— И так сойдет.

Сейчас середина гребаной ночи, и один из них истекает кровью. И почему я не удивлена?

— Ты всегда так говоришь. — Судя по голосу, Талиесин готов его как следует встряхнуть. — Если бы ты просто носил свою астролябию…

— Ненавижу эти штуковины. — Он раздражен, еще больше, чем обычно.

Талиесин вздыхает так, словно проигрывал в этом споре слишком часто, чтобы снова напрягаться.

— И что ты собираешься делать со своей гостьей?

— Пока не знаю, — признается Инквизитор.

— Ты притащил ее в такую даль и до сих пор понятия не имеешь?

Инквизитор не отвечает, и между ними повисает молчание, прерываемое лишь завываниями ветра.

— Она опасна, — произносит Талиесин тише, чем я когда-либо от него слышала. — Если она действительно…

Если она действительно… Даже Талиесин не решается закончить эту мысль. Как будто одно только произнесенное вслух название ордена Равенелла может пробудить те ужасные силы, что все еще дремлют внутри меня.

— Если это так, то в опасности только те, кто пытается ее прикончить.

Талиесин фыркает.

— Ты сам-то в это веришь?

— У меня нет выбора, — отвечает Инквизитор. — Пока я не узнаю больше.

Меня пробирает озноб, такой же хрупкий и ломкий, как страх в моих венах. Мне нужно узнать, о чем они говорят.

Наконец Талиесин откашливается.

— А если она попытается сбежать?

— Не попытается, — говорит Инквизитор. — Она ненавидит потерны, и ей ни за что не выжить в горах.

— Отчаяние заставляет творить безрассудную херню, — предупреждает его Талиесин. — Теперь, когда она может выходить из комнаты, я буду за ней приглядывать.

Я внутренне ощетиниваюсь от этих слов, но не смею пошевелиться. Как будто я действительно сделала что-то, заслуживающее такого внимания. Как будто я совершила преступление, а не Звезды заклеймили меня.

— Кажется, она очень интересуется Собирателями сердец, — продолжает он.

— А кто не интересуется? — в голосе Инквизитора сквозит усталость.

Я задерживаю дыхание, надеясь, что они скажут что-то еще, надеясь, что он признает, что этих монстров не существует.

— Пошли. Я хочу показать тебе кое-что из того, что вычитал о потомках.

Мои брови ползут вверх. Какого хрена? Что значит «потомок»? И почему это нужно изучать непременно ночью?

— Сейчас? — стонет Талиесин. — Уже почти час ночи.

— Не знал, что тебе уже пора баиньки. — Стул со скрипом отодвигается. — Пошли. Это в библиотеке. Мне нужно твое мнение. Возможно, это и есть то, что творит всю эту херню с магией во Флорентии.