Проблема в том, что зацикливание на правильности собственного выборе ничего не изменит.

Но я абсолютно точно уверена в том, что мои руки больше никогда не казались бы мне чистыми. Я провела бы всю жизнь, как тот посвящаемый из Леонтии, пытаясь стереть кровь, которую не видит никто, кроме меня.

— Да, — отвечаю я наконец.

Талиесин не развивает тему, но в его глазах блестит что-то подозрительно похожее на одобрение.

Мы продолжаем путь в тишине, каждый погружен в свои мысли, но когда мы достигаем гребня дороги, в поле зрения появляется Беллаторум.

Никаких крепостных стен. Никаких голов на железных кольях. Он на самом деле… элегантен.

Каким-то образом Беллаторум оказывается больше королевского дворца в Уинтуре. Он раскинулся у подножия гор Стигии причудливой смесью старого и нового, наполовину отстроенный из руин чего-то, что кажется древним.

Ворота открыты, их никто не охраняет, если не считать пары огромных каменных волков, тронутых временем и покрытых пятнами мха. На роге одного из них сидит черная птица, плотно прижав крылья к телу. Ее черные глазки-бусинки даже не моргают, когда мы приближаемся.

Талиесин, кажется, ничего не замечает, но, когда мы проходим через ворота, я опускаю глаза. Это не может быть та же самая птица. Я просто вижу знаки там, где их нет. Очередная жертва глубоко укоренившихся суеверий Антареса.

Стены казарм и различных построек душит плющ. Местами он настолько густой, что кажется, будто здание затягивает под землю. Некоторые здания расположены вокруг травянистого холма, хотя большинство выстроено на окраинах комплекса каменных арен, которые выглядят намного старше всего остального. Мы останавливаемся у почтового ящика, чтобы я могла опустить свои письма, и Талиесин ведет меня к ближайшему зданию.

— Дом, милый дом, — говорит он.

— Ты не скучаешь по своему настоящему дому? — спрашиваю я, разглядывая статую у двери. Она настолько побита временем, что ее лицо превратилось в несколько невнятных вмятин.

— Меня бросили на ступенях Беллаторума, когда мне было около четырех.

Он говорит это так жизнерадостно, что смысл его слов доходит до меня с опозданием.

— Бросили?

— Так большинство новобранцев сюда и попадает. — Он толкает дверь и едва не врезается в стайку детей, облаченных в самые разные непарные доспехи.

Сердце екает. Сколько брошенных среди них?

Талиесин дергает меня ближе к стене, пока деревянные мечи продолжают рассекать воздух. Мы явно что-то прервали.

— Стой здесь, — приказывает он мне, прежде чем шагнуть в гущу схватки.

Его присутствие оказывает мгновенный эффект. Деревянное оружие с глухим стуком падает на коврики у входа. Дети вытягиваются по стойке смирно. Лишь горстка продолжает сражаться, слишком увлекшись игрой, чтобы заметить его появление. Талиесин подносит два пальца к губам и издает оглушительный свист. Я морщусь, но это срабатывает.

— Что я вам говорил о драках в вестибюле? — он прокладывает себе путь сквозь толпу детей, приподняв одну бровь.

Один из самых маленьких задирает подбородок и кричит:

— Что, если мы что-нибудь сломаем, нам придется топать пешком в Мирадорес и объяснить это Инквизитору. — Он сглатывает, словно эта мысль приводит его в ужас, и пищит: — Сэр.

Только упоминание этого имени вызывает такую реакцию, но на лице мальчика написан не страх. Это уважение.

— По крайней мере, это вы помните, раз уж никак не можете запомнить правила. — Талиесин делает глубокий вдох, его лицо — само разочарование. Он кивает в сторону двери. — Идите на улицу.

Хор голосов «да, сэр» разносится эхом. Они хватают свои мечи и выбегают прочь. Их сражение возобновляется, как только они ступают на первую ступеньку, и я подавляю улыбку. Талиесин идет за ними, качая головой и выкрикивая еще несколько команд, прежде чем закрыть дверь.

— Значит, вот откуда началась твоя любовь к дракам.

Все начинает обретать смысл. Хотя опасно представлять его мальчишкой с деревянным кинжалом, особенно учитывая, что я почти уверена в его желании меня прикончить.

— И сколько же раз тебе самому пришлось топать в Мирадорес, чтобы объясняться за сломанные вещи?

— Рекорд все еще за мной, — с ухмылкой отвечает он. — Чудо, что там вообще осталось что ломать.

В это я охотно верю.

— Это Общий корпус, — говорит он, когда мы проходим мимо дюжины открытых дверей.

Каждая комната полна людей всех возрастов. Одни в униформе, другие в повседневной одежде. Все место гудит от энергии. Мальчишка возрастом не старше Андри несется по коридору, преследуемый девочкой такого же возраста, с каминной кочергой в руках. В одной из комнат люди толпятся вокруг столов, раскинув перед собой карты. В другой группы новобранцев корпят над книгами.