То, что открылось перед епископом по пути к Луэнцину, иначе, как ужасом назвать было нельзя. Над дорогой витал смрад — ещё не трупная вонь, но знакомый запах пропитанной кровью земли и иссыхающих внутренностей.

Бойня.

И если людей, явившихся на неё осознанно, чтобы убивать и самим быть убитыми, на скорбном поле лежало немного, то лошадей… По их ещё парным тушам можно было угадывать ход и исход боя — где и как стояли войска, в каком построении, где случилась главная схватка, чем всё окончилось.

Лошади настороженно дёргали головами, сердито ржали. Свита за спиной прятала носы в вороты бирри или прикрывала лица полами плащей попроще, шептала молитвы, но кто-то просто вздохнул.

— А ведь всё это достанется воронам.

Теодор, точно не замечал запаха. Привстал в стременах, вытянул шею — изучал отталкивающее зрелище. Отвратительное и великолепное. Отряды, что сошлись на поле, были хороши, оба. Командиры не были гениальны, но оба действовали правильно, и оба вели бой на разгром противника. Дело решила выучка тех, кто учился военному делу настоящим образом, потея на тренировочных площадках и полигонах, а не пил пиво в королевских чертогах. Победители просто делали, что должны, чуть раньше.

Или им кто-то помогал — успеть?

Крохотная разница, в мгновения, решила всё. Теодор мог легко представить противоположный исход: стрелки замешкались с развёртыванием, потратили время на спешивание, а то и на установку опор: сошек или треног. Залп успели дать один, и такой же слабый, как тот, что в случившейся битве был первым. Тогда, конечно, стрелков взяли бы в копья и мечи.

У них, наверняка, тоже есть спаты и брони, но чего стоит меч без щита?

Перед глазами, словно ответ, встал образ маленькой фигурки, наглядно показывающей, чего — если у него есть защита руки, а воин обучен и ловок. Теодор аж опустил веки, чтобы ясней вспомнить движения сиды. Медленный танец, который позволял рассмотреть и понять движения меча, действительно превратившегося в инструмент защиты — только не переставшего нести погибель.

От воспоминаний Теодора отвлёк вороний грай.

Падальщики, и верно, уже собирались на пиршество. Птицы уже явились, поодаль даже было видно лису — летнюю, в короткой некрасивой шерсти, с испачканной в крови мордой её можно было легко спутать с неким мелким демоном. Теодор машинально потёр старый шрам на левой руке — вспомнилось собственное выигранное сражение. У него на поле лежало побольше людей, а коней… да, пожалуй, что не меньше, только не так плотно. И вороны были, и звери. Вот только он после такого оставил правление и ушёл отмаливать грехи, а древней богине всё мало крови, крещёная она там для вида или нет…

— Да, неплохо ворона битвы подружек угостила, — раздался другой голос. — И это, как понимаю, ещё не пир. Так, закуска.

Теодор больше не гонялся за холмовой в одиночестве. Свита подобралась как-то сама собой — немногие ирландские клирики, кто не зависел от монастыря и продолжали проповедь в холмах. Присоединился и кое-кто из бриттов из той обители на побережье, да из святилища святого Давида. Большинство просто хотели посмотреть на Немайн, но преосвященный не стал им отказывать. Невинное желание, а путешествовать вместе веселей и безопасней.

Вот только извиняться перед ушастым чудовищем епископ больше не собирался. Он крепче сжал отполированный собственными руками пастырский посох и послал коня вперёд.

Он даже не оглянулся на тела неотпетых, возможно, христиан.

Епископ Теодор был действительно склонен забывать о том, что в данный момент ему казалось мелочами.

* * *

Только люди и лошади успокоились, случилось второе поле битвы.

Ну, как поле — плоская площадка на склоне холма. Сломанное дерево, сломанные кони — на сей раз мало, сломанные до смерти люди — непристойно выложенные в ряд, точно туши для разделки. Вместо лис и ворон на сей раз над убитыми возились падальщики погаже — люди-мародёры. Людей у епископа было мало, вооружены они были только-только для самообороны. Главное же, бороться он собирался не со следствием, а с причиной — рыжей, ушастой, глазастой. Пришлось стиснуть зубы и ехать дальше.

На мосту в Луэнцин остались лишь притоптанные кровавые разводы, которые когда-нибудь замоет дождь. Не целиком, что-то успеет впитаться в разлохмаченное копытами дерево. Предместье по правую руку выглядело полузаброшенным, полуопасным, но в нём виднелись живые люди — немного, зато суета шла лихорадочная. Трещало дерево, стучали топоры и молотки, ржали пони и мулы.

По левую руку пристань была уставлена барками, точно аванпорт Моридуна в ярмарочные дни. Что-то выгружали, что-то принимали, люди всякого положения, возраста и пола сливались в единую цветастую толпу — казалось, не знающую устали. Скрип кранов перемешивался с запахом человесекого пота, натруженного в полистпастах масла и речной тины.

Над южными, выходящими к мосту, воротами форта, красовался выставленный напоказ свежеокрашенный щит, равно округлый со всех сторон: красное колесо со ступицами в жёлтом поле и буквой «I». Второй Августов легион, младшая вексилляция.

Ворота форта — такие, чтобы только-только проходила обычная обозная повозка — были открыты, но показывали железные зубы опускной решётки. Под ней серела каменная пыль и обломки — только-только выгребли засыпку. Сверху весело орал приветствие «своему» епископу страж-вигил. По-латински, но с тем ещё гаэльским акцентом.