— Вот таким вот образом, — подытожил Эзра. — Мне кажется, сенатор от Техаса выражается с не вполне характерной для него объективностью. Вы не находите? — и он вопросительно посмотрел на остальных соседей по столу.

Когда поляк после ужина поднялся из столовой в салон, он немного постоял у лестницы, чувствуя, как люди проходят мимо, ему хотелось, чтобы кто-то натолкнулся на него, подошел к нему. В комнате горел свет, шторы светомаскировки были тщательно затянуты. Поляк стоял, не ощущая ничего кожей, словно запаянный в прозрачный пластиковый корпус, жесткие стенки которого не мог сломать изнутри.

На палубу вел шлюз из тяжелых полотнищ, который заключил его, пробиравшегося между ними, в совершенно черную темноту, пахнувшую старой тканью. Потом он оказался среди огромной полутьмы и шума волн.

Ближайшее к «Бараме» судно вырисовывалось в темноте высокой тенью, и когда корпус поднимался и опускался на волнах, оно пульсировало, как медленное сердце на экране рентгеновского аппарата.

Далеко за кормой молочно-белым вырисовывался нос идущего следом судна, разрезающий волны. Другие суда конвоя утонули в темноте, и здесь на корме был только ночной ветер, мглистый и сырой. С подветренной стороны чувствовалась близость освещенного салона, сквозь шум слышались голоса, но на ветру одиночество было полным и холодом проникало в грудь.

Поляк поднялся на верхнюю палубу и сел на скамью возле трубы, где было тепло.

Сложнее всего смириться с тем, думал он, что все это творится в мире так буднично. От иных виденных мною и занимавшихся этим несло подвалом, как от длинных, белых, тянущихся наощупь и быстро растущих, покрытых волосками ростков картофеля в темном влажном помещении, но большинство работавших убийцами в лагере смерти выглядели как обычные люди без особенных убеждений. Они наверняка как-то медлили поначалу, непосредственно перед первым разом или сразу после; но потом это делалось чем-то обычным, становилось способом продолжать жить, повседневностью.

Совершенно в рамках повседневного и наше собственное соучастие, думал он, наше собственное соучастие. Когда-то очень давно, какая-то ответственность, от которой я уклонился. Все должны это признать, за исключением, быть может, лишь нескольких немногих. Я — должен. Не знаю, когда, но тревога говорит мне, что должен. Если бы все взяли на себя ответственность тогда, когда вместо этого уклонились от нее, это не могло бы случиться. Это так мучает тебя только потому, что тебе пришлось это увидеть, думал он; и сидя и слушая сдавленный гул горячего воздуха и дыма, рвущегося вверх через трубу у его уха, слыша издалека передающийся через металл снизу из машинного отделения грохот и чувствуя тепло, идущее из глубокой широкой шахты, он с внезапно вдруг сжавшимся сердцем ощутил, что знает, как тяжело задышал сквозь жар внизу поток обнаженных, скованных вместе, обгоревших и скрученных в муках тел, выкатился в небо и опустился на воду хлопьями пепла.

Он открыл глаза и стряхнул это с себя, взял сигарету и прикурил, прикрыв ее ладонью.

Внезапно рядом с ним возник темный силуэт, и он различил, что это кто-то в форме.

— Никакого открытого света на борту после затемнения, — сказал низкий дружелюбный голос.

— Простите меня, — ответил он. — Я задумался. Я знаю.

— Сигарета — ерунда, — сказал голос. — А вот открытый свет. Когда погода ясная, удивительно, насколько далеко его видно.

— Обещаю не забывать, — послушно сказал он.

— Разрешите присесть? — спросил голос.

— С удовольствием. По правде говоря, мне нужен кто-то, кто заставит меня думать о чем-то другом.

— М-м, — отозвался голос.

Человек сел рядом, и в темноте его присутствие ощущалось легко, придавало уверенность.

— Можно у вас прикурить? — спросил он. — Сделанного не воротишь, теперь не грех и воспользоваться.

Над рукой, взявшей у поляка окурок, осветилось лицо — красное, довольно широкое, чисто выбритое. Поляк его не узнал. Они сидели молча, уперев локти в колени, и слушали воду, и ощущали, как волны меденно переносят центр тяжести их тел вперед и назад.

— Вы из пассажиров? — спросил голос. — Я сейчас тоже. — Выговор у человека был лондонский, немного слышался кокни.

— Вы откомандированы на новое место?

— Да, но буду теперь на суше. Я свое дело большей частью уже сделал.

— Вы там долго были?

— С самого начала, — ответил низкий голос. — Я еще с мирного времени во флоте был, младшим офицером. Под конец с тебя уже хватит.

— У меня такое же чувство, — произнес поляк.

— Да так и есть. Под конец уже ничего особо не остается. Так много с кем случилось. Но частенько бывает и так, что ничего не берет. Сам я уже староват, — сказал голос с пониманием. — Меня зовут О’Коннор, Джон О’Коннор.

— Мое имя несколько более затруднительно, хотя в Польше встречаются и похуже. Антоний Боровский.

Говорить с обладателем этого низкого голоса было легко.

— Ну это не так страшно, — ответил О’Коннор, — хотя имена попадаются дурацкие. Как только выбираешься из Англии. В Гдыне я не бывал, но как-то раз мы заходили в Таллин, это оттуда недалеко. Там много старинного и занятного. Десять лет тому назад дело было, а кое-где в витринах виднелись портреты Гитлера.

— Вероятно, в основном у тамошних немцев. Там есть немецкое меньшинство, и оно не так уж малочисленно.