Шрифт:
Я взял второй фонарь и полез за ним в носовую яму. В яме было тесно, темно и жарко тем сухим пыльным теплом, какое всегда стоит над углём в закрытом железном ящике; фонарь брал шага на три, а дальше начиналась чернота, которая на свет не отзывалась ничем.
Лобов поднял свой повыше и повёл им по яме медленно, слева направо. Уголь лежал ровно, прибранный лопатой так, что глазу было не к чему прицепиться.
Он взял лопату, стоявшую у переборки, и, не сходя с места, всадил её в эту гладь под самым бортом, и лопата, войдя едва на ладонь, стала.
Под гладью был настил.
— Брали с середины, где удобно, — сказал Лобов. — А после подровняли. Глазу приятно. — Помолчал и добавил так, будто это шло к делу: — Ведомость-то подписана.
Я взял у него лопату и прошёл яму сам, от борта к борту, тыча в уголь через шаг, и всякий раз железо доставало дно раньше, чем обещала бумага, — не намного, не страшно, но всякий раз, от носовой переборки до кормовой.
— Считать будем по лопате, — сказал я. — По ней у нас на двое суток хода меньше. Ведомость перепиши.
— А ежели спросят, вашбродь, откуда цифра?
— Скажешь: командир мерил сам.
Наверху дуло с норда, и после угольной ямы этот сырой холодный ветер показался чистым; я вытирал ладони о ветошь дольше, чем того требовалось, и уголь ещё долго скрипел у меня на зубах, до самого чая.
К полудню посыпались дымы. Четыре, порознь, по всей южной кромке горизонта, и держались они не как случайные торговцы: ровной дугой, на равных промежутках, поперёк нашей дороги. Завеса. Нас больше не считали — нас искали, и искали грамотно: дуга стояла там, где стал бы искать я сам.
Одинцов снимал пеленги каждые полчаса и носил их мне в рубку, и калька медленно обрастала карандашными крестиками — по три-четыре на дым, вытянутыми в короткие ниточки. Под вечер ниточки заговорили.
Пять дымов теперь, интервалы миль по двенадцать. В такие ворота днём не пройти: сосед соседа видит. Ночью — можно, если знать, где петля слабее.
Слабее всего петля держалась на южном плече, где крайний дым к вечеру заметно сполз под берег — его весь день отжимало течением, — и промежуток рядом с ним стал шире прочих. Сосед его на место не подвинулся.
И был шестой.
Он лежал на кальке отдельно, за дугой, южнее её, и ниточка его крестиков шла не вдоль завесы, как ходят дозорные, а поперёк, длинными ровными шагами, будто до нашей дуги ему не было ровно никакого дела.
— А этот, вашбродь? — Одинцов положил карандаш острием на крайний крестик и руки не убрал.
— Торговец. Идёт своей дорогой и войны не замечает.
— Ход у него не купеческий, — сказал Одинцов в кальку, не поднимая головы.
Я глянул на шестую ниточку ещё раз: шаги были длинные, до отвращения одинаковые, и купеческого в них не было ничего.
— У купца, когда фрахт горит, ход тоже ровный. — Я забрал у него карандаш и обвёл кружком пять крестиков, стоявших в дуге. Шестой остался за кружком. — В дугу он не ложится, интервала не держит, за завесой ему делать нечего. Значит, не их. Считаю сам.
Одинцов убрал руки со стола.
Я собрал командиров семафором, благо до темноты было время: идём ночью, без огней, малым — сквозь южное плечо дуги. Атаковать никого не искать. Огня не открывать, пока не откроют по нам. «Смелый» отмахал в ответ одно слово: «Понял»; «Расторопный» — три: «Понял. Пакет старше».
В сумерках, перед тем как погасить огни, я прошёл по кораблю. У дальномера сидел Одинцов — просто сидел, положив обе ладони на казённую кожу футляра, как сидят у постели. Услышав меня, вскочил.
— Готов дальномер, вашбродь. Только ночью от него толку…
— Ночью от него толку нет, — согласился я. — А от вас есть. Станете при мне, на левом крыле: у вас глаза моложе моих на десять лет. Нынче ночью я буду спрашивать у вас тени.
Плечи у него расправились. Он коротко, как образок, тронул книжку с восьмерыми через сукно — и пошёл на крыло, занимать место.
Ночь выдалась подходящая — сырая, беззвёздная, с полосами тумана над самой водой.
Мы втянулись в разрыв во втором часу, на пяти узлах, след в след. Комендоры лежали при орудиях. Сизов сидел на корточках у носового аппарата, держа ладонь на крышке, — «товьсь» ему было запрещено особо. Я взялся за холодный поручень крыла и слушал темноту. Плеск не в лад зыби, стук чужой машины, запах дыма, который приходит раньше силуэта. Ничего. Только своя машина и своя вода.