Шрифт:
За кормой лоцманского катера от того же причала отвалил второй — низкий, серый, без флага. К нам он не пошёл. Он пошёл вокруг. Широкой дугой, борт к нам, неторопливо — заклёпки считал. На корме его сидел человек с этюдником и рисовал. Художник. На грязной портовой воде, в мартовскую сырость, спиной к единственному красивому виду.
«Смелый» отмахал семафором: «Гость?»
— Ответить: «Ценитель», — сказал я Одинцову. — И передать по отряду: чехлы с орудий не снимать, на палубах — порядок мирного времени. Пусть рисует.
Одинцов отработал флажками, и я видел, как на «Смелом» Огарёв, читая ответ, ухмыльнулся — до крыла мостика донесло.
Серому катеру предстояло сегодня же доложить куда следует: пришли, трое, потрёпаны, стоят смирно.
В Шанхае нас тоже ждали. Уголь. Ван. И тот, кто неделю назад скупил здесь весь кардифф, не торгуясь.
Глава 4
Уголь мертвого корабля
Двадцать девятого марта, с утренней водой, я съехал на «Манджур» — и встретили нас там так, будто год ждали именно этого катера.
Командир канонерки, капитан второго ранга с якорной цепочкой седины в бороде, выслушал меня, не дослушал и повёл показывать хозяйство. Хозяйство было образцовое и страшное: начищенная медь, выскобленные палубы, расписания вахт на переборке — и пустые орудийные фундаменты под чехлами, обмётанными по кромке, как обмётывают петли на парадном мундире.
— Двести шестьдесят тонн кардифа в ямах, — сказал он, притопнув по палубе. — Мне его жечь некуда: я на бочке до конца войны, катер да камбуз. Забирайте хоть весь. Одна беда, лейтенант: уголь-то мой, а вода вокруг — чужая. Таможня, консулы, портовые власти.
— Бумагой займётся консул. Сколько сможете отдать, не оголив камбуз?
— Двести двадцать. — Он ответил без запинки. И, помолчав, прибавил тем тоном, каким просят о повышении в должности: — Дозвольте грузить моими. Команда у меня без настоящей работы. Они у меня скоро палубу до дыр протрут.
К полудню у борта «Манджура» стояли наши миноносцы, и уголь пошёл — мешками, корзинами, по сходням, из рук в руки. Работали обе команды вперемешку, и я впервые за поход слышал, как матросы смеются.
Из ямы уголь подавал их комендор — пожилой, седой в щетину, приставленный при корабле без пушек к тому, что от его ремесла осталось: к весам да к счёту. Мешки он насыпал неполные, «чтоб человек мог бежать, а не ползти», и подавал наверх тем же движением, каким тридцать лет подавал в лоток картуз, — от бедра, с доворотом корпуса, без замаха. К третьему часу он не сбился с него ни разу.
Манджурцы носили так же, как в первый час, — сытые, отстоявшиеся, злые на работу люди. Мои носили хуже. Артур сидел в них весь, как есть: угольные авралы через ночь, февраль и март, которые они пронесли на себе и всё ещё несли. Выходило это шагом: то один переложит мешок с плеча на плечо там, где раньше донёс бы, то другой станет у сходни переждать встречного, которого мог и не ждать.
Один мой, из молодых, сел на кнехт передохнуть и не встал: сидел, положив руки на колени ладонями кверху, и разглядывал их так, будто прикидывал, чьи. Лобов прошёл мимо и не сказал ему ни слова — Лобов, который снимает стружку за неровно уложенный мешок.
Мичман таскал наравне: снял китель, повязал шею полотенцем, стал в общую вереницу — и отличался от матросов только руками, сбитыми в кровь где-то на второй сотне мешков. Все свои слова он выложил утром, а теперь выкладывал мешками: мимо меня, по сходне, в наши ямы, пять часов подряд.
Одинцова на погрузке не было: он с моего слова третий день сидел в лоцманской конторе над картами устья — числилось это поправкой девиации.
За погрузкой командир «Манджура» отвёл меня к поручням, откуда были видны обе сходни разом.
— Макаров жив? — спросил он первым делом.
— Жив.
Он выдохнул и опустил глаза на сходни.
— Английская газета пишет одно, немецкая другое, японскую мне переводят с чужого голоса. Год читаю свою войну по чужим газетам, лейтенант, и не знаю, где в них правда. Расскажите генеральную ночь. Как дали?
Я рассказал, как дали. Он слушал, перебивая себя же: а на какой воде, а с какого борта заходили, а батареи били или молчали. Отвечал я коротко — внизу шёл уголь и шли сутки. Он проговаривал за мной названия батарей — беззвучно, одними губами, и борода при этом ходила.
— Чем кормят? — спросил он.
Я сказал чем.
— А поют что?
Я открыл рот и закрыл.
На угольных авралах пели. Всю зиму, через ночь, у меня за спиной, пока я стоял с часами. Я знал в отряде число здоровых и число больных, знал тонны в ямах и часы до истечения срока. Про песни у меня в книжке графы не было.