Шрифт:
За две недели женщина потеряла сорок килограмм живого веса, чуть не тронулась умом и попыталась прибить мужа. Вот так ее достали сны, в которых являлась изможденная женщина с тросточкой и забинтованными ногами, которая стыдила ее всяко, а после еще и к тому, чтобы мужа убить, начала склонять.
До греха не дошло, вмешались отдельские, случайно проведавшие об этой истории. Они расспросили Тамару Зурабовну, дошедшую к тому моменту до крайней степени отчаяния, что к чему, — услышали от нее о том, как Анзорчик ей сказал: «Эту цацку фрейлина царицы носила, ва! Ее сам Распутин драл», — изъяли перстень, а после отправили его в хранилище, на полку, где уже лежало несколько артефактов, так или иначе связанных с именем великого старца. Не секрет, что Григорий Ефимович Вырубовой крайне благоволил и даже жил в ее доме, тем самым, возможно, передав ей часть своей силы. Да, мизерную, но достаточную для того, чтобы в момент ожесточения наложить на предмет долгоиграющее проклятие, что, собственно, и случилось.
— А тебе он для чего? — продолжил выяснять Морозов.
— Так Славян же Столешников упомянул, — пояснил Ровнин. — Антикварных лавок там не то чтобы много, а из тех, что толковые, вообще только одна. Пойду пообщаюсь с ее владельцами, попробую узнать, что за картину Шлюндт у них прикупил. Вряд ли, конечно, от этого прок будет, скорее всего, Карл Августович просто произвел очередное капиталовложение или прикупил нечто для своего обменного фонда, но отработать эту версию надо. Ну а с пустыми руками не пойдешь. Тамошние хозяева люди очень умные и не менее самолюбивые, если к ним заявиться просто так, ничего они не скажут. Или, того хуже, только запутают, просто из вредности. А тут все чисто — перстень старый, с именем, с историей. Пришел про него узнать, что и как.
— Лучше что-то, чем ничего, — согласился с ним начальник, достал из сейфа ключи и протянул их подчиненному: — Давай.
— Слушай, это ты говоришь про ту лавку, в которой тогда, в двухтысячных, бабками разжился? — оживился Баженов. — Да?
— Про нее.
— Так если они этот перстень купить захотят, может, ты им его и того? Нет, серьезно. Ну да, вещичка с проклятием, но таким, что оно раз в век срабатывает. Или даже реже. А нам ездить вообще не на чем уже. И перспектив на обновление парка ноль.
— Баженов, ты реально задрал! — не выдержал Морозов. — Какая муха тебя сегодня укусила?
— Бюджетная, — вполне серьезно ответил ему Славян. — Саш, ведь живем — как не живем. Все уже на нормальные машины пересели, кроме нас. Я тут в Мещанском ОВД был, у них парк такой, что у меня слюни до колен отвисли. А на той неделе в спецбат к «дворянам» заезжал, со знакомым одним перетереть понадобилось, так там вообще чуть в обморок не упал. Еще пять лет назад они только что на телегах не ездили, а сейчас там всё по такой красоте — мама моя. И только мы системе не как родные, а как приемные. Ну разве это честно? Мы что, меньше других работаем? Или хуже? А головы свои вообще чаще, чем кто-то еще, подставляем. И все на подсосе сидим.
— Есть правила, — выдохнув, чтобы успокоиться, произнес Морозов, — и тебе они известны.
— Саш, время стало совсем другое, — неожиданно мягко сообщил ему Баженов. — Настолько, что правила эти, может, стоит и… Не отменить, конечно, но отчасти пересмотреть. Что при царях, что при Советах про отдел не забывали, мы всегда были псами государевыми, неспроста же нас в Ночи «гончими» называют. Но тогда этих псов кормили. Да, скудно, иногда по остаточному принципу, но кормили. А сейчас мы существуем по правилу «не сдохли — и слава богу». Про нас просто забыли. И если нам что-то перепадает, то только потому, что удача нет-нет да улыбается, как тогда с твоей «Волгой», которая, кстати, с того момента весь свой ресурс выработала и вот-вот развалится. Или вон, как Олежке, который с начальством время от времени общается. Бог с ней, с зарплатой, это ладно. Но насколько нас вообще еще хватит? В бытовом смысле имеется в виду. Машинам кранты, крыша течет, трубы сгнили… Сколько раз они этой зимой рвались? Девять? Десять? Галку чуть кипятком тогда не обварило. Это — нормально?
— Нет, — признал Морозов, — ненормально. Но торговать артефактами еще ненормальнее.
— Олег, а ты что молчишь? — глянул на коллегу Баженов. — Ты же знаешь, что я прав?
— Что времена изменились — да, — подбросил на ладони ключи Ровнин. — За триста лет работы отдела таких, как теперь, пожалуй что, не было ни разу. Ну, разве что в революционные годы что-то подобное творилось, но их можно в расчет не брать, тогда везде хреново жилось. Но и то, что ты предлагаешь, не вариант.
— Почему?
— Потому что мы не перстень или там аграф какой продадим. Мы свою суть на деньги променяем. А без нее долго мы проработаем? Пусть даже в отремонтированном здании и на хороших машинах?
— Ой, кто бы вел такие разговоры! — усмехнулся Баженов. — Моралист. Костюм, что на тебе, сколько стоит? И телефон в кармане у тебя лежит такой, которого в Москве еще даже в продаже нет.
— И? — холодно глянул на него Олег, потушив сигарету в пепельнице.
— И все. — Баженов поднялся с кресла. — Что хотел — то сказал.
— А я услышал, — сделал то же самое Ровнин, — не сомневайся.
Славян вышел из кабинета, не грохнув, правда, дверью, на что он вообще-то был большой мастер.
— Ему бы в отпуск съездить, — глянул вслед коллеге Олег, — совсем озверел.
— Да мы все тут, знаешь ли… — потер лоб Морозов. — По сути-то он прав. Как там… Живем — как не живем. Знаешь, мне иногда кажется, что… Не знаю даже, как сказать… Что наше время прошло. Мое, его… Мы осколки прошлого, понимаешь? Махова, Игумнов, Антонов — они из настоящего. А мы с ним — нет.