Шрифт:
— Пойдём выйдем, — сказала она тихо. — На минуту.
Мы вышли на крыльцо. Зоя Петровна осталась в дверях, прислонившись к косяку, и смотрела на нас через стекло, как охранник.
На крыльце было солнечно и ветрено. Мимо по Нестерова ехали машины, на остановке напротив стояли люди. Алина встала спиной к улице, лицом ко мне, близко.
— Ты что творишь? — сказала она сквозь зубы. — При всех? У меня на работе?
— Я вернула тебе твои деньги. При свидетелях. Чтобы никто потом не сказал, что я их взяла.
— Кто бы сказал?
— Ты, — сказала я. — Например, Максу. Или Вере Павловне. Что я взяла у тебя миллион двести. Что я продажная. Это же то, что у тебя «есть про меня», да? Ты бы сказала, что я взяла деньги и не уехала.
Алина смотрела на меня, и у неё медленно сужались зрачки.
— Значит, ты не уедешь.
— Не уеду.
— Ты понимаешь, что будет завтра?
— Понимаю. Придёт опека. Посмотрит холодильник. Уйдёт. У меня юрист, Аль. Хороший.
Она молчала. Я видела, как она считает. Как у неё в голове щёлкают какие-то костяшки, как на старых счётах, которые стояли у её бабушки на серванте и на которых мы в детстве играли в магазин.
Тогда я сказала то, что придумала вчера ночью и репетировала до утра, лёжа в темноте.
— И передай своему Денису, — сказала я, тихо, почти ласково, — что я подумала.
Алина замерла.
— Что?
— Он мне вчера вечером звонил. Поздно, в одиннадцать. С незнакомого номера. Сказал, что у него есть кое-что, что мне будет интересно. Про ту ночь. Сказал, что продаст. Хорошо продаст, за хорошие деньги. Я сказала, что денег у меня нет. Он сказал, что у моего бывшего жениха есть. — Я смотрела ей в глаза. — Я сказала, что подумаю. Вот, подумала. Передай ему, что я согласна поговорить.
Это была ложь. Целиком, от первого до последнего слова. Ламов мне не звонил. Ни вчера, ни позавчера, ни разу. Я никогда не слышала его голоса по телефону, только вживую, в «Откосе», на террасе. Я придумала этот звонок, как придумывала когда-то Мише полярника, на ходу, сплетая из того, что знала: что он жадный, что ему нужны деньги, что у Алины на него зуб, что он сидел вчера внизу в машине и смотрел, как она выходит от меня.
Я смотрела на Алину и видела, как ложь входит в неё. Как вода входит в песок. Сначала на поверхности, а потом всё глубже, глубже, пока песок не становится тёмным до самого дна.
— Он тебе звонил, — сказала она. Не спросила. Она уже поверила.
— Звонил.
— Что он сказал? Точно. Слово в слово.
— Сказал: «Екатерина, у меня есть то, что вас интересует. Про "Откос". Алина в курсе, за что. Если хотите поговорить, позвоните». И номер оставил.
— Какой номер?
— Не помню. Он с незнакомого звонил. Я не сохранила.
Алина стояла и смотрела на меня. Ветер трепал выбившуюся из пучка прядь у неё на виске. Лицо у неё было белое, а шея розовая, и это было похоже на флаг какой-то страны, которой не существует.
— Сука, — сказала она тихо. Не мне. Куда-то мимо меня, в пространство над Нестерова. — Какая же сука. Я ему семь лет… Я ему квартиру… Я ему…
Она замолчала. Посмотрела на меня. Поняла, что сказала вслух.
— Аль, — сказала я. — Что ты ему семь лет?
Она не ответила. Она стояла и дышала, часто, через нос, и сжимала кулаки, и я видела, как у неё на предплечьях вздулись тонкие голубые жилки.
Потом она очень спокойно сказала:
— Убери его.
— Что?
— Ламова. Убери со свадьбы. Расторгни с ним договор. Сегодня. Не плати ему ни рубля. Ни копейки. Найди другого видеографа. Ты говорила, у тебя есть.
— Вовка Гурьев свободен.
— Бери Гурьева. — Она выпрямилась. — И если этот… если он тебе ещё раз позвонит, ты мне сразу скажешь. Сразу. Поняла?
— Поняла.
— Он тебе ничего не продаст, Кать. Он врёт. У него ничего нет. Он просто хочет денег. Он всегда хочет денег. Это его диагноз. Он и тебе, и мне, и чёрту лысому продаст воздух в банке. Не верь ему. Ни одному слову.
— Хорошо, — сказала я. — Не буду.
Она посмотрела на меня ещё раз, долгим взглядом, в котором уже не было ни злости, ни боли, а только усталость и какой-то холодный расчёт. Потом повернулась и ушла внутрь, мимо Зои Петровны, не глядя на неё.
Зоя Петровна вышла на крыльцо.
— Ну? — сказала она.
— Поверила, — сказала я.
Мы пошли к остановке. У меня дрожали колени, и я держалась за Зоин локоть, как держалась за маму в детстве на льду.
— Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? — спросила Зоя Петровна, когда мы сели в маршрутку.
— Понимаю.
— Ты их стравила.
— Да.
— Как тёщу с невестой. Через стол.
— Да.
— Ты врала, как сивый мерин. Я через стекло видела. Ты врала и даже не моргнула.