Шрифт:
Я смотрела на неё. Она плакала, беззвучно, не вытирая слёз, и они текли по её щекам и капали на светлую рубашку, оставляя тёмные пятна.
— Ты сказала, ты его заработала, — сказала я. — Чем, Аль? Тем, что держала Вере Павловне ложку? Или тем, что держала фотоаппарат в «Откосе»?
Она перестала плакать. Сразу, как будто кто-то закрыл кран.
Она смотрела на меня секунду. Две. Три.
Потом встала, взяла со стола свою сумку. Конверты оставила.
— Подумай, — сказала она. Голос у неё снова был ровный, плоский, мёртвый. — До вторника. Самолёт в шесть утра. Если в понедельник вечером ты мне не позвонишь и не скажешь, что уезжаешь, во вторник в опеку позвонят. И Вере Павловне тоже. И Максу я покажу кое-что. Кое-что, что у меня есть. Про тебя. Он тебе уже семь лет не верит. Не поверит и сейчас.
— Что у тебя есть?
Она улыбнулась.
— Подумай, Кать. Ради Миши.
Она пошла в прихожую, обулась, на ходу крикнула в комнату: «Пока, Мишенька! Строй ледокол!», и Миша крикнул в ответ «Пока! Спасибо!», и она открыла дверь и вышла, и закрыла её за собой. Тихо, аккуратно. Без стука.
Я сидела на кухне, перед двумя конвертами и пакетом с эклерами, и смотрела в стену. Потом встала, подошла к окну.
Внизу, у подъезда, Алина садилась в белую кукольную машину с наклейкой «Ж». Из машины вышел мужчина, тот, чей локоть торчал из окна. Он был в чёрной футболке, тёмный, коротко стриженный. Он что-то сказал Алине через крышу машины. Она ответила, резко, махнув рукой. Он сел обратно. Машина уехала.
Я стояла у окна и держалась за подоконник.
Она приехала ко мне с ним. Он сидел внизу, в машине, полчаса, пока она была у меня наверху. С моим сыном. Если бы я сказала «нет», если бы я её не пустила…
Я не знала, что было бы. И не хотела знать.
Я пошла в комнату. Миша сидел на полу среди тысячи деталей и собирал вертолётную площадку, высунув кончик языка от усердия. Медведь из бивня стоял на тумбочке. Коробка с картинкой ледокола лежала рядом, разорванная.
— Мам, — сказал Миша, не поднимая головы. — Тётя Алина хорошая. Она мне ледокол подарила.
— Подарила, — сказала я.
Я села рядом с ним на пол и стала искать в куче деталей винт для вертолёта, маленький, красный. Миша сказал, что я ищу не там. Я искала не там. Я вообще ничего не видела, потому что всё расплывалось.
Потом я позвонила Максу.
— Она была у меня, — сказала я. — С ним. Он ждал внизу, в машине.
Он молчал. Я слышала, как у него на том конце что-то хрустнуло. Пластик, может быть. Или ручка, или телефонный чехол.
— Что она хотела?
Я рассказала. Про миллион двести. Про Анапу. Про опеку. Про Веру Павловну и третий инсульт. Про «кое-что, что у меня есть». Про вторник, шесть утра. Про медведя.
Когда я сказала про медведя, он засмеялся. Коротко, страшно.
— Она его никогда не любила, — сказал он. — Медведя. Говорила, что он пылится и что у неё от него мурашки. Я его в шкаф убрал, чтоб не раздражал. В коробку. А в четверг утром достал и отвёз… Она увидела, что коробка пустая. Она мне в пятницу сказала, что ты знаешь, Макс, у тебя из шкафа медведь пропал. Я сказал, что отдал на работу, на выставку. Она поверила. Или сделала вид.
— Макс, — сказала я. — Что у неё может быть? Про меня?
Он молчал долго.
— Не знаю, — сказал он. — Может, ничего. Может, блефует. А может, у неё есть те же фотографии, только больше. Или видео. Если у Ламова была камера, он мог снимать и видео. А если она снимала… Если она отправила мне шесть, это не значит, что их было шесть.
Я закрыла глаза.
— Кать. Ты не поедешь в Анапу.
— Я знаю.
— И опеки не бойся. Я тебе юриста найду. Сегодня же. Хорошего. Если кто-то придёт, ты сразу звонишь ему. И мне.
— Хорошо.
— И ещё. — Он помолчал. — Она сказала, до понедельника вечера. Значит, у нас есть понедельник. Один день. Нам надо, чтобы у нас было что-то раньше, чем у неё. Не мои фотографии и не твои слова. Что-то, чего она не сможет назвать враньём.
— Он, — сказала я. — Ламов. У него всё. Камера, файлы. Он семь лет с неё деньги тянет, значит, у него есть, чем тянуть. Он не дурак. Он хранит.
— Он нам ничего не даст. Он с ней.
— Сейчас с ней, — сказала я. — Пока ему платят. А если перестанут?
Макс молчал.
— Мне Вовка Гурьев сказал, — продолжала я, — что он у клиентки кольцо со стола украл. Он из тех, кто идёт туда, где больше дают. Сегодня она ему платит за молчание. А если он решит, что ему больше заплатит кто-то другой? Или если решит, что она его кинет?
— Как он это решит?
Я смотрела на Мишу, который наконец нашёл красный винт и вставлял его в вертолёт, сосредоточенно, с той самой складкой между бровей.
— Я ему помогу, — сказала я.
Вечером, уложив Мишу, я долго сидела на кухне и смотрела на два конверта, которые так и лежали на столе рядом с нетронутыми эклерами. Я не открывала их. Я знала, что там. Миллион двести и Анапа. Чистый лист.