— Я думала, это военная база.

— Так и есть, — отвечает Талиесин. — Но никто не сражается круглыми сутками.

В его голосе звучит легкая грусть по этому поводу.

Это совсем не то, чего я ожидала. Как и сам Талиесин, если быть честной. Но я не теряю бдительности. Парочка забавных историй и прогулка не могут перечеркнуть то, что он наговорил Инквизитору прошлой ночью.

Через черный ход он выводит меня в большой внутренний двор, откуда открывается вид на остальную часть комплекса и указывает на казарму, заросшую плющом.

— Там живут самые младшие.

— Сколько же им? — спрашиваю я, вспоминая его рассказ о том, как он сам сюда попал.

— Вроде как младше пяти никого нет, по крайней мере, в последний раз, когда я проверял.

— Пять лет? Для призыва это слишком рано.

Я знаю, что он мне рассказывал, но видеть это своими глазами… Осознавать, что семьи обрекали собственных детей на жизнь, полную битв — это совсем другое дело.

— На самом деле это не призыв. Занятия начинаются с шести лет. К тренировкам никто не приступает до двенадцати. До этого — только книги, игры и обучение тому, как не быть конченым мудаком.

Видимо, парочку таких уроков он прогулял.

Здесь есть еще три казармы, несколько зданий для обучения, спортивный зал и различные тренировочные площадки, как крытые, так и под открытым небом, и повсюду кипит жизнь. Я вытягиваю шею, чтобы разглядеть спарринг на одной из отдаленных арен, высеченных в каменных руинах. Но Талиесин ведет меня в обеденный зал. Ряды столов и стульев выстроены в строгом порядке. Со стропил свисают знамена, на каждом из которых красуется символ ордена Мариуса.

В это время едят лишь немногие. Когда мы проходим мимо, все поворачивают головы. Кто-то пялится, другие перешептываются.

— Твоя репутация бежит впереди тебя, — говорит Талиесин. Не могу понять, дразнит он меня или предупреждает.

Он машет рукой женщине на кухне, которая в ответ швыряет ему булочку. Он ловит ее одной рукой, разламывает надвое и протягивает мне большую половину.

— Лучший хлеб в Антаресе.

Я беру ее, но жду, пока он откусит первым.

— Она не отравлена, — говорит он, впиваясь в нее зубами. — Я бы никогда не стал использовать хороший хлеб для покушения.

Тут мы с ним похожи. На самом деле, мы могли бы поладить, если бы не было так невозможно доверять друг другу. Я пробую булочку. Он прав. Она идеальна: мягкая, теплая и сладкая. Я не останавливаю его, когда он просит дать нам еще по одной.

Дальше мы заглядываем в несколько учебных классов, один впечатляющее другого. Стены увешаны картами и схемами, а полки прогибаются под тяжестью книг.

— Все посещают занятия? — спрашиваю я, заглядывая в аудиторию, где молодые люди неистово строчат конспекты, пока мужчина в униформе читает лекцию с кафедры.

Талиесин кивает.

— Математика, чтение, обучение, как не подорвать себя к ебеням, когда тебе впервые доверят магию ордена Мариуса, — шепчет он. — Чем раньше ты сюда попадаешь, тем больше образования получаешь, но от каждого требуется уметь читать и писать, прежде чем он вступит в ряды.

В следующем классе девочка читает вслух группке малышей. Ее голос тихий, но ясный, и все глаза прикованы к ней.

— Не удивляйся так, — говорит Талиесин, поймав мой взгляд. — Мы не можем просить их сражаться, не убедившись, что они знают, за что сражаются.

— Наверно, это проще делать, когда войны не было пятьсот лет, — замечаю я.

По его лицу пробегает тень.

— В Антаресе хватает опасностей и без войны. — Он делает паузу, его глаза снова смотрят на комнату, полную детей. — Но когда война придет, они будут готовы.

В его голосе я слышу обреченность, словно война неизбежна. Интересно, чувствовал ли он то же самое месяц назад? Год назад? Или же именно мое присутствие и есть причина этого обеспокоенного выражения в его глазах? Я отгоняю эту мысль. Как только убийцу короля поймают, как только люди узнают правду, эти разговоры о войне утихнут. Должны утихнуть.

Я возвращаюсь к любимой теме Талиесина: к нему самому.

— Я думала, ты сражаешься, потому что тебе это нравится.

— Нравится. — он подмигивает. — Но между нами: я ненавижу саму мысль о том, что им придется сражаться.

Какая-то часть меня хочет ему верить. Какая-то часть меня жаждет этого. Но вера ведет к доверию, а доверие — это последнее, что я могу оказать любому, кто носит символ ордена Мариуса.

Последняя остановка: казарма для старших новобранцев, тех, кто скоро получит звание. Здесь тише, словно в доказательство того, что годы тренировок и дисциплины действительно работают. Несколько человек останавливаются, чтобы отдать Талиесину честь, прежде чем поспешить дальше, с любопытством оглядываясь на меня через плечо. Может, это и экскурсия, но у меня складывается стойкое впечатление, что в этом здании главный экспонат — это я.