Шрифт:
И вдруг он почувствовал себя ужасно. Говорят, бывают уколы совести, — но это был не укол, а полновесный удар. Он взглянул на Бриду, беспомощно дремавшую рядом. Бедняжка! «Какой я все-таки гнусный подонок, — подумал он. — Какой мерзавец! Хуже гнилого, вонючего плевка самого распоследнего грязного дегенерата-наркома на!»
Все это было совершенно справедливо. И тем не менее он продолжал вести почти ничего не соображающую Бри- ду по лестнице, устланной ковром, наверх, где стояла круглая кровать с водяным матрацем размером не меньше вертолетной площадки перед домом Фрэнка Синатры.
Когда они добрались до спальни, он посадил ее на кровать, обошел вокруг, не без труда включил радио у изголовья и нашел станцию, которая передавала кантри.
Брида, очевидно, совершенно не понимала, где находится, и слишком много выпила, чтобы об этом задумываться. Она расстегнула блузку, сбросила туфли и, потеряв равновесие, повалилась навзничь на кровать. Волна добежала по водяному матрацу до Линна Каттера, и его охватило острое желание.
Брида скатилась с кровати на ковер и, сидя на полу, расстегнула молнию на юбке. Линн встал, повернулся к ней спиной и тоже начал раздеваться.
• — Я не виноват, — сказал он громко. Но слушать его было некому: Брида уже ничего не понимала.
— Я этого не сделаю! — воскликнул он хрипло, подняв глаза к потолку. Но тут зазвучал низкий сексуальный голос Мишель Райт:
Ты поймешь, что это всерьез,
Когда мы окажемся в мире грез Бок о бок, мой милый, с тобой.
Он не виноват! Вот она, Брида, бок о бок с ним, сидит рядом на кровати с остекленевшими глазами и тшетно пытается вылезти из белья, а оно у нее бледно-лиловое, как цветы вербены! Что теперь делать? Он уже не соображал, что можно, а что нельзя! Он не знал, что соски у нее похожи на спелые, сочные ягоды!
Раздевшись, она переползла через всю кровать к изголовью. Наверное, совсем ничего не соображает. Бедняжка! А какие крепкие икры!
Ему захотелось сказать ей что-нибудь приятное, и он в конце концов выговорил:
— Какая прекрасная кожа — я думал, такая только у слив бывает.
Она вдруг открыла глаза, посмотрела на него в упор и произнесла:
— Линн?
Это прозвучало так, будто она хотела сказать: «Линн, какого дьявола вы тут делаете?»
Он заполз под простыню поближе к ней. Как гремучая змея. Как скорпион. Как гнусный тарантул’.
Она выглядела такой жалкой и беззащитной! Шелковистые волосы песочного цвета рассыпались по подушке. Влажные синие глаза были полузакрыты, а влажные губы полураскрыты. И эта проклятая родинка чуть вздрагивала у самого уголка рта!
А Мишель Райт пела таким сексуальным голосом:
Ты поймешь, что это всерьез.
Когда мы окажемся в мире грез Бок о бек, мой милый, с тобо-о-ой.
«Ладно, я только один раз поцелую эту родинку. В крайнем случае два раза, — пообещал он себе. — Ну, дотронусь до нее языком, и все». Он просто должен это сделать! Он не виноват! Не виноват! Это все чертова сладко-горькая шоколадная родинка!
16
Беглец затолкал Линна головой в гроб. Рыча и скрежеща зубами от ярости, он плясал на крышке гроба, пока у Линна не затрещали шейные позвонки. Потом беглец принялся лупить его по физиономии, потому что вдруг оказался внутри гроба вместе с Линном и этим сучьим ирландцем Денни О’Доулом. Хозяин похоронного бюро ходил вокруг гроба и осыпал его жареной кукурузой, а вдова Денни О’Доула лежала тут же без чувств, и над всем этим непрерывно гремело кантри!
Линн проснулся только после третьей пощечины
— О-о-о! — простонал он.
Брида была в юбке и, как ни странно, в туфлях, но < юлой грудью. Сидя на нем верхом, она лупила его по физиономии.
Радио у изголовья так никто и не выключил. «Любовь ее вернет», — пел Роб Кросби, а она в это время колошматила его без всякой жалости.
— Грязный, развратный, пбдлый сукин сын! — вопила она.
— О-о-о! — взвыл он, еще толком не проснувшись и лаже не пытаясь сопротивляться.
Она, раскрасневшись, продолжала отвешивать ему ющечины. Голова его моталась по подушке из стороны в сторону. В конце концов он, собравшись с силами, приподнялся и столкнул ее с себя на кровать, откуда она скатилась на пол, потому что не совсем еще протрезвела.
— Я тебя прикончу, подонок гы мерзкий! — выкрикнула она, и он сразу подумал: пушка! Он видел — у нее в сумочке пушка!
Он в отчаянии огляделся, но сумочки нигде не было йедйо. Тут он сообразил, что она, наверное, осталась в
машине. Слава Богу!
Вскочив на ноги, она снова развернулась и съездила его по уху. В голове у него зазвенело.
— Перестань меня бить! — завопил он, слабо пытаясь увернуться. Но она исходила злобой, пена выступила у нее на губах и стекала на эту проклятую родинку, из глаз летели синие искры. Она огляделась — чем бы раскроить ему череп, схватила торшер, но Линн вырвал его, швырнул Браду на кровать, а сам упал сверху. Кровать под ними ходила ходуном, как желе в тарелке, а ее малиновые соски мелькали у него прямо перед глазами.