Это переполнило чашу терпения возглавлявшего Московский горком ВКП (б) Н.С. Хрущева. Приглашенный к нему начальник московской милиции возвратился с лицом, цвета школьного мела, трясущимися мелким тиком губами и пропахший сложной смесью коньяка и валерьянки и лично продиктовал, вызванной ночью машинистке, распоряжение о ежедневном ночном рейдировании районов Тишинского рынка и Марьиной Рощи. Целью его было задержание бандитов, вышедших на свой преступный промысел, либо возвращение с него в свое логово.

Означенные места, издавна пользовавшиеся недоброй славой, и сейчас являлись пристанищем всякого рода опасного люда, находящегося в противоречии с требованиями уголовного кодекса и прочих государственных установлений, направленных на борьбу с поднявшим вновь голову криминалом. Работники милиции рисковали появляться в этих краях лишь до зубов вооруженными и в составе организованных мобильных групп.

Вот и сейчас, проезжая по несчетным проездам Марьиной Рощи, в которых и намека не было на уличное освещение и не светилось ни одно окно, все четверо сжимали ледяные рукоятки маузеров, заставляющие холодеть и, без того, зябнущие руки. У водителя, остервенело крутившего баранку обеими руками, маузер лежал на сиденье, слегка придавленный бедром.

Лишь разбавленный мятущейся пургой свет полной луны, да зажженные фары видавшего виды "газана" помогали ориентироваться в паутине этих, казавшихся безлюдными, кварталов приземистых одноэтажных, порой, кособоких и убогих строений.

Стреляя глушителем и задыхаясь надсадным кашлем двигателя, автомашина медленно переваливалась по сугробам. При повороте в очередной проулок, фары вдруг вырвали из темноты прямо метрах в пяти от патруля нескольких человек, воровато пробиравшихся через снежную муть.

Идущие сразу остановились, и тогда стало видно, что двое из них придерживают, а, точнее, волокут под руки, совершенно голого, бледного до мертвенной синевы, бородатого человека, с длинными спутанными волосами. Сзади, чуть сбоку, ковылял, слегка сгорбившись от пронзающего ветра, исполинский черный кот, ростом, без малого, с невысокого человека. Глаза его в лучах фар тотчас вспыхнули немигающими ярчайшими изумрудами.

– Черт возьми, что за..., - коротко, а, возможно, и еще короче и покрепче, выразился сидевший на переднем сиденье старший группы с кубарями лейтенанта на петлицах. Человек, весьма бывалый, он, тем не менее, оторопел и на какие-то мгновения оцепенел.

– Банда... Ритуальное убийство... "Черная кошка"..., - после некоторой паузы разом загомонили сзади опера.

– Тихо! Тормози! Все из машины!
– гаркнул старший, левой рукой открывая дверцу автомашины, а правой, поднимая маузер на уровень глаз.

Но водитель и без того уже вдавил в пол педаль тормоза и нашаривал рукой оружие, правда, почему-то под другим бедром.

Злоумышленники, вероятно, растерявшись от неожиданной лобовой встречи, также застыли на месте.

Один из них, очень высокий, в длинном черном пальто, расчерченным в крупную клетку светлыми полосами и такой же расцветки, цилиндрической формы головном уборе, напоминавшим нечто среднее между шляпой и котелком, поднял локоть, закрывая глаза от бившего в них света.

Второй, про которого можно выразиться - косая сажень в плечах, однако небольшого роста, одетый в овчинный полушубок и лохматый собачий треух, сразу же пригнулся и опасно набычился, выказывая готовность к отпору.

Кот, казалось, от неожиданности развел лапы в стороны и слегка присел, как бы, готовясь сесть в снег.

– Руки вверх!
– старший группы уже выпростался из машины и водил стволом маузера от длинного к плечистому.

Сразу же, будто дождавшись команды "старт", коренастый и кот пырснули по сторонам, уйдя от лучей фар в зону темноты.

– Сучков, Рыжов - за бандюком!
– владел уже ситуацией старший, - Нигматуллин - за..., - он слегка помедлил и уверенно закончил, - за переодетым в животное!

Трель милицейского свистка вспорола бросающуюся снежной крошкой ночь.

Клетчатый бандит вверх руки не поднял, но и убегать не пытался, придерживая двумя руками соскальзывающее в снег обнаженное тело жертвы.

Командир опергруппы подскочил к нему, привычно заломил руки за спину, сноровисто стянул их обрывком веревки и толкнул его в сторону водителя, немедленно взявшего связанного на мушку. Сам же стянул с головы форменную шапку-ушанку со звездой и приник ухом к груди упавшего голого человека.

Ба-бах!
– почти слитно ударили в стороне бежавшего бандита выстрелы, приглушенные вьюжной пеленой. А затем еще раз - бах!

– Кажется, сердце бьется... В больницу Остроумова, его, -скомандовал лейтенант водителю, укладывая потерпевшего на заднее сиденье.

Автомобиль фыркнул, буксанул, разворачиваясь, и скрылся в снежном мраке.

– Ну, кто такой?
– фонарик высветил вначале блеснувшее треснутое стеклышко пенсне и, ничего не выражающий, другой пустой глаз в оправе без стекла, а затем опустился на кривоватый, будто ухмыляющийся, рот.