Шрифт:
Ехал я не спеша. Смотрел на колышущиеся пальмы, на горы вдалеке, запоминал, впитывал, будто бы собираясь забрать все это с собой на тот свет. На серпантине, что за тоннелем, пару раз останавливался, страстно желая жить, видеть, обонять, осязать. Когда показался Мабанлок, желание насмотреться и надышаться впрок пропало, осталась сосредоточенность на цели.
Мертвый опустевший город. Ни собаки, ни птицы, лишь пакет хлопает на ветру, зацепившись за обломок стены. Перевернутый и присыпанный мусором скутер посреди перекрестка, и рядом с ним — изломанная детская коляска, брошенная ураганом о стену.
Дорога оборвалась резко, словно кто-то отсек ее ножом от серой пустоши, простирающейся на десять километров и упирающейся в какие-то смутные силуэты вдалеке, а еще дальше синела вода бухты. Из-за курящихся испарений видимость была так себе, и казалось, что на границе пустоши что-то движется, но это была лишь иллюзия. Зато метрах в пятидесяти отсюда на пепле виднелся темный след броневика, на котором мы уехали.
Не просто пустошь, а шрам на теле Земли, оставленный рапторианскими двигателями. Ни бездушные, ни жнецы не видят аномалию. Значит, и Охотники не увидят.
Оставив машину на границе нормальной почвы и выхолощенной, я обратился к питомцу:
— Ну что, Крош, идем?
И ступил на пепел. Крош прыгнул следом и брезгливо поднял лапу, понюхал пепел, чихнул, подняв серое облачко. Чтобы долго не искать, мы направились к следу броневика — он приведет нас в нужную точку.
Пять километров — это час ходу, потому я поднял Кроша на руки и рванул под «Ветром».
Прибыв на место, я осмотрелся. Тут было натоптано, виднелись следы колес, отпечатки лап Кроша. Валялись обертки от «сникерса» и леденца, стояла консервная банка с окурками. Я включил «Фазовый взгляд». Аномалия спала. Свечение ушло внутрь, без «Фазового взгляда» едва различимое мерцание заметить было невозможно. Пусть спит. Разбужу ее только в одном случае… и это будет последний ход, а не первый.
Из кольца я вытащил НЗ: четыре литра воды, сухпайки, аптечку с таблетками Натальи, плазмаган, «Нагибатор», шесть гранат, сигнальные ракеты — красная, зеленая, и еще две красные на общий сбор. «Нагибатор» я положил под руку, надел доспех.
Час до появления Охотников. Наше первое оговоренное окно, одиннадцать ноль-ноль.
Тетыща проговорил у меня в голове:
«Гряда. Чисто».
«Седловина. Чисто», — Кема.
«Кромка. Чисто», — я.
«База. Чисто», — Ситников.
«Мигель, все в порядке?» — спросил я.
«Смонтировал контур, жду команду», — тотчас откликнулся он.
«Начинай», — распорядился я, сел на корточки и принялся ждать.
Минуты тянулись нитями застывающего сахара. Воздух звенел от напряжения. Я притянул к себе Кроша и стал чесать, но кот подергивал ушами, усами, словно чуял беду, и не думал расслабляться и мурлыкать.
Второе окно, одиннадцать тридцать. Те же четыре строчки: гряда, седловина, кромка, база — чисто.
Мигель влез в канал:
«Ден. Контур стоит, посылает сигнал. Пока никто не пришел».
«Продолжай наблюдение», — ответил я.
У нас оставалось полчаса. Я сидел на камне, Крош грел бедро своим боком. Я чесал его за ухом, тем, которое отросло вдвое меньше второго, и думал совсем не о том, о чем следовало.
«Ты скоро приедешь?» — «Скоро». Так я ответил Ване по телефону, в последнем витке, зная, что через полтора часа мир кончится, а к утру меня выдернет из петли, и что ни один самолет больше никогда не полетит в Самару.
Мужик, который врет восьмилетнему сыну и сам себе, — так себе мужик.
Мужик, который не врет, а едет, — вот это разговор. Только ехать пока не на чем… Корабль спит еще шесть дней, а я не уверен, доживем ли мы до завтра.
Крош вдруг поднял голову и посмотрел на меня. В голове появился образ — так он общается, картинками: трава, вода, кролик. Кот спросил, вернемся ли мы туда.
— Вернемся, — сказал я вслух. — Обязательно вернемся.
Удовлетворившись ответом, Крош замурчал, но оборвал звук на полуобороте, вскочил, выгнулся дугой и вздыбил шерсть вдоль позвоночника.
Таймер в углу зрения, отсчитывающий время до Третьей волны, показывал 00:00:14.
Третья волна, прибытие Охотников, началась феерично.
Небо разверзлось. Само небо, высоко, там, где голубое переходит в белесое, разошлось кольцами. Три огромных черных кольца с рваной радужной каймой по краю зависли вверху.
Черные луны. Днем.
Я открыл Карту Жатвы, и по спине потек холод.
Кольца висели не только над островом, но и над всей планетой — над Азией, обеими Америками, над Африкой и Европой, гроздьями по восемь-десять. Метки вспыхивали одна за другой, и вот не найти места на карте, где их нет.