Шрифт:
Я думал о том, что она сказала: «Даже если оно моё было первым».
Оно было её первым. Я был её первым. Не в том смысле, а в главном. Я был её, а она моей, и никто из нас этого не выбирал, это просто случилось на веранде в половине второго ночи, без музыки. А потом пришла Алина и забрала. Как берут с полки чужую вещь, которая плохо лежит.
И я позволил. Семь лет позволял.
В три часа ночи дверь спальни открылась шире. Я не спал. Я видел, как Алина вышла, босиком, в длинной футболке, и прошла через гостиную тихо, как ходят мимо спящих. Я закрыл глаза. Она подошла к дивану и села на пол, рядом, спиной к дивану, так, что её затылок оказался у моей руки. Я чувствовал её волосы пальцами.
— Ты спишь? — спросила она шёпотом.
Я не ответил. Она, наверное, поняла, что не сплю. Или не поняла. Она заговорила всё равно, тихо, в темноту, как говорят, когда знают, что не услышат.
— Я в детстве мечтала, что у меня будет такая кухня, — сказала она. — С окном на реку. И чтобы утром кто-то варил мне кофе. Мне никто никогда не варил кофе. Мама на заводе в шесть утра уходила, папа спал до обеда, пьяный. Я сама себе варила, с восьми лет. Растворимый. В кружке с отбитой ручкой. — Она помолчала. — А теперь у меня есть кухня с окном на реку. И ты мне варишь кофе. Каждое утро. С корицей. Я тебя научила.
Я лежал с закрытыми глазами. Я не стал ей говорить, что умел варить кофе с корицей задолго до неё. Что научился сам, сжёг две турки, для другой женщины. Что когда Алина в первый раз, полтора года назад, сказала мне: «Давай я тебя научу варить нормальный кофе, а то ты пьёшь эту бурду из капсул», я ничего ей не сказал и сделал вид, что учусь. Мне не хотелось говорить ей про медную турку с Мытного рынка. Я тогда думал, что берегу её. А на самом деле я берёг ту турку. Она до сих пор лежала у меня в коробке с северными вещами, на дне, под медведем. Я её так и не выбросил.
— Макс, — прошептала Алина. — Если бы ты узнал про меня что-нибудь плохое… Очень плохое… Ты бы меня бросил?
Я открыл глаза. В темноте был виден только её затылок, у моей руки.
— Смотря что, — сказал я.
Она вздрогнула. Видимо, всё-таки думала, что я сплю.
— Ну. Очень плохое. Что-нибудь, что я сделала давно. И очень жалею. Ну, не жалею… Не знаю. — Она помолчала. — Ты бы спросил?
— Спросил бы.
— Один раз?
Я молчал. Долго. Она ждала, не шевелясь.
— Не знаю, Аль, — сказал я наконец. — Может, и не один.
Она сидела ещё минуту. Потом медленно встала, не оборачиваясь, и пошла обратно в спальню. И закрыла дверь. До конца. Полоска света на полу исчезла.
Я лежал в темноте до пяти. В пять встал, оделся, не зажигая света, на ощупь. На кухне выпил воды из-под крана. Рыба так и лежала на доске, нечищеная, и нож рядом. Я убрал рыбу в холодильник, а нож в ящик. Не знаю зачем.
Я написал Алине записку на листке из блокнота, который лежал у холодильника для списков покупок: «Уехал в Кстово, там опять трубу прорвало. До вечера. Спина лучше. М.». Положил на стол, под солонку.
Четвёртая ложь за двенадцать часов. Я перестал считать.
Я спустился во двор и сел в машину и поехал. Не в Кстово. На Бекетова.
Было шесть утра, и город был пустой, серый, умытый ночной поливалкой. На Бекетова, у сорок первого дома, у пятого подъезда, я остановился и заглушил двигатель. Пятый этаж. Её окно я знал. Я его вычислил в ту ночь, когда шёл к ней от машины, по номеру квартиры. Пятьдесят восьмая. Пятый этаж, второе окно справа, кухня, с Мишиными рисунками на стекле, приклеенными скотчем.
На кухне горел свет.
Она не спала. Или уже встала. В шесть утра. Я видел её силуэт за занавеской, тонкий, с узлом на затылке, как она ходит от плиты к столу. Наверное, варит кофе. Наверное, обливается, как всегда. Наверное, у неё тоже был пятый за ночь вдох на четыре и выдох на шесть.
Я мог подняться. Пятый этаж, без лифта, как на Ковалихе. Мог постучать три раза костяшками. Она бы открыла.
Я не поднялся. Не потому что не хотел. Потому что она сказала: сначала закончи с ней. Честно. В глаза.
Я сидел в машине у её подъезда и смотрел на её окно, как она смотрела на моё сорок минут под дождём с кухни Зои Петровны, я это знал, я видел тогда её силуэт в окне на третьем этаже. Мы оба, оказывается, умеем смотреть на окна. Мы оба, оказывается, умеем не подниматься.
В половине седьмого свет на её кухне погас. Она ушла будить Мишу. Я завёл двигатель.
В двенадцать у нас был юрист. Ламов с флешками. Объяснение на четырёх листах. А потом, очень скоро, мне предстояло задать Алине вопрос, который я задал Кате семь лет назад. Один раз.