Шрифт:
— Ты сказал, вечером скажешь, — напомнила я тихо. — Про письмо.
Он долго смотрел на меня. Потом кивнул.
— Это было в конце июня, — сказал он. — Через две недели после всего. Я уже ушёл с работы, уже подписал контракт на Ямал, уже собирал вещи. Сидел у мамы на кухне. Ночью. Она спала. И я… — Он потёр лицо ладонью. — Я не мог уехать просто так. Я всё время думал про ту кухню. Про твою. Как ты сказала «у Альки». Как ты улыбалась. И я подумал: а может, я что-то не так понял? Может, есть объяснение? Может, она… ну, может, ты… Я не знал что. Я просто подумал: а вдруг.
Он помолчал.
— Я никогда в жизни не спрашивал второй раз. Ты знаешь. С пятнадцати лет. Это было, как… как клятва. Я видел отца на коленях. Я поклялся. А тут я сидел на кухне у мамы, в два часа ночи, и понимал, что если я не спрошу, я сдохну. Просто сдохну. Там, на Ямале, в вагончике. От этого «а вдруг».
— И ты написал.
— Я написал. От руки. Мамиными ручками, у неё в ящике лежали, шариковые, синие. На тетрадных листах в клетку. Два листа. Я написал… — Он закрыл глаза. — Я не помню, что я написал, слово в слово. Я помню последнюю фразу. «Скажи мне правду. Любую. Я поверю. Даже если она страшная». Я это помню, потому что переписывал три раза. Сначала было «Я тебе поверю». Потом «Я поверю, что бы ты ни сказала». Потом так.
Я сидела и не дышала.
— Я не мог тебе отправить по почте, — сказал он. — Ты бы прочитала, когда меня уже не было бы в городе. Я хотел, чтобы ты прочитала, пока я ещё тут. Чтобы, если что, ты могла мне позвонить, и я бы приехал. Я тебя разблокировал. В телефоне. Специально. Чтобы ты могла позвонить. — Он открыл глаза. — А передать мне было некому. Кроме неё. Она единственная, кто был между нами. Подруга. Свидетельница. Я ей позвонил утром, она приехала к маме, я отдал ей конверт и сказал: передай Кате. Лично в руки. Пожалуйста.
— Ты сказал ей «пожалуйста»?
— Да.
— И что она?
— Она вернулась через два дня. Сказала, что отдала. Что ты взяла конверт, посмотрела на мой почерк, и разорвала его пополам, не открывая, и бросила в мусорное ведро. И сказала: «Пусть больше не пишет». — Он посмотрел на меня. — Я ждал звонка. Неделю. Телефон с собой носил даже в душ. Ты не позвонила. А потом она позвонила мне сама. Про беременность. Про срок. Про «будет вешать». А потом пришло твоё письмо. «Нам надо поговорить». И я подумал, что ты разорвала моё письмо, где я тебя прошу сказать правду, а теперь хочешь поговорить, потому что беременна от другого и тебе надо, чтобы я взял на себя. И я ответил «Не пиши мне больше». И снова тебя заблокировал. И уехал.
Я сидела и смотрела на него. На его лицо в свете абажура, серое, с тенями, с белым шрамом на скуле. На его руки на столе.
— Я его не получала, — сказала я.
— Я знаю. Теперь знаю.
— Макс. Я никогда не видела никакого письма. Никакого конверта. Она мне ничего не передавала. Ничего. Ни разу. Она мне говорила, что ты встретил другую. Что ты кого-то на объекте… Я ждала. Я тоже ждала, Макс. Я ждала, что ты позвонишь. Я тоже телефон носила с собой даже в душ. Я тоже…
Я не договорила. Я встала из-за стола, потому что не могла больше сидеть, и подошла к окну, и стояла, держась за подоконник, глядя на фонарь над детской площадкой, и плечи у меня тряслись, но слёз всё равно не было.
Он спросил. Он спросил второй раз. Первый раз в жизни, через свою клятву, через отца на коленях, через всё. Он сидел ночью у мамы на кухне и переписывал последнюю фразу три раза. «Скажи мне правду. Любую. Я поверю. Даже если она страшная». И если бы я получила это письмо, я бы позвонила. Я бы позвонила через пять минут. Я бы сказала: я была в гостинице, напилась, ничего не помню, Алина была со мной, прости, что соврала, я не знаю, что за фотографии, я не знаю, что случилось. И он бы приехал. Он бы приехал, и мы бы вместе пошли к Алине, и спросили её, и…
И ничего этого не было. Потому что письмо легло в сумку к Алине. И пролежало там семь лет.
— Она его не сожгла, — сказала я в окно. — Ламов сказал. Хотела в машине, взяла зажигалку, а потом передумала. Сказала: «Пусть будет у меня. Это единственное, где он пишет про любовь».
Макс молчал.
— Оно у неё, Макс, — сказала я и повернулась к нему. — Оно до сих пор у неё. Семь лет. Твоё письмо. Мне.
Он смотрел на меня из-за стола.
— Я его заберу, — сказал он.
— Как?
— Попрошу.
Я засмеялась. Смех был мокрый и некрасивый, но это был смех.
— Ты? Попросишь?
— Я научился, — сказал он. — На этой неделе. У тебя на кухне. Оказывается, это не страшно. Спросить второй раз. Страшно не спросить.
Я стояла у окна. Он сидел за столом. Между нами было два метра моей шестиметровой кухни, и абажур, и ноутбук с серебристой крышкой, внутри которого были двадцать шесть минут, которые я никогда больше не хотела слышать.
— Что ты будешь делать? — спросила я.