Шрифт:
— Можно я с вами?
Я посмотрела на него. На карту памяти, которую он так и держал в кулаке. На его лицо, серое от бессонницы, с тенями под глазами, на щетину, которую он не брил с понедельника.
— Ты же жених, — сказала я. — Тебе надо… Алина…
— Я Алине сказал, что я в Кстово. На объекте. До вечера. — Он помолчал. — Я опять соврал. Я теперь всё время вру, Кать. Как будто у меня это всю жизнь получалось.
— Получалось, — сказала я. — Ты просто не пробовал.
Он почти улыбнулся.
— Можно с вами? За сандалиями?
Он спрашивал. Опять. Второй раз за неделю.
— Можно, — сказала я.
Мы купили Мише синие сандалии с белым медведем на липучке в «Детском мире» на Бекетова. Миша надел их прямо в магазине и ходил между полками, глядя себе на ноги, и говорил: «Смотрите, медведь! На каждой ноге медведь!» Макс шёл за ним и смотрел на его ноги тоже. Продавщица, молоденькая, с косичками, спросила у Макса: «Папа, вам пакет для старой обуви дать?»
Макс посмотрел на неё. Потом на Мишу. Потом на меня.
— Дайте, — сказал он.
Старые сандалии, одна из которых была обмотана скотчем, мы положили в пакет. Миша сказал, что их надо не выбрасывать, а оставить на память, потому что в них он ходил на выпускной. Я сказала, что оставим.
Вечером, когда Миша уснул в своих новых сандалиях, которые отказался снимать даже в кровати, Макс пришёл снова. С ноутбуком. И с картой памяти.
Мы сели на кухне, за столом, под абажуром, который он снова задел головой.
— Сначала видео, — сказал он. — Потом письмо. Хорошо?
Я кивнула.
Он вставил карту в ноутбук.
Глава 25. Двадцать шесть минут
Глава 25. Двадцать шесть минут
*До свадьбы 3 дня*
Я думала, что не смогу смотреть. Я думала об этом весь день, пока мы покупали сандалии, пока я кормила Мишу ужином, пока читала ему про ледокол «Ленин» и он засыпал на середине главы, обняв медведя из бивня. Я думала, что, когда Макс вставит карту в ноутбук и на экране появится белая подушка с вышитым «Откос», я встану и уйду в ванную, и меня вырвет, и я буду сидеть там на полу, пока он не досмотрит за меня.
Я не ушла. Я смотрела.
Только я смотрела не на экран. Я смотрела на Макса. А экран слушала.
Он развернул ноутбук так, чтобы мне было видно, но я пересела на другую сторону стола, рядом с ним, и смотрела на его лицо, на котором отражался голубой свет экрана, и слушала. Он не возражал. Он сидел, сжав зубы, и смотрел за нас обоих, и иногда, когда на экране было то, что мне не надо было видеть, он чуть-чуть, на сантиметр, поворачивал ноутбук от меня.
Видео начиналось с темноты. Потом кто-то снял крышку с объектива, и стало видно комнату, освещённую одной лампой на тумбочке. Камера стояла где-то высоко, на шкафу, наверное, и смотрела сверху на кровать. Звук был плохой, с шорохом, с гулом, будто записывали в бочке. Но голоса было слышно.
Первый голос был мужской. Ламов.
— Работает?
И второй, женский. Тихий, спокойный, деловой. Тот, который я знала двадцать лет. Который читал мне вслух стихи Ахматовой в девятом классе, когда я болела ангиной. Который говорил тосты. Который в «Мадлен» плакал и говорил, что не хотел, чтобы я себя винила.
— Работает. Красная лампочка горит. Давай, раздевайся. Быстро. У нас мало времени, она может очнуться через час.
— Не очнётся. Ты ей сколько всыпала?
— Сколько надо. Раздевайся.
Шорох. Какое-то движение. Макс смотрел на экран, и у него на скуле, там, где был белый шрам, дёргалась мышца.
— Её тоже? — спросил Ламов.
— Её я сама. Отвернись.
Пауза. Долгая. Шорох ткани. Я сидела, сжав руки на коленях, так, что ногти впивались в ладони.
— Платье на стул. На плечики. Аккуратно, чтоб не помялось. — Это была Алина. — Туфли под стул. Носками к стене. Она всегда так ставит.
Носками к стене. Я всегда так ставлю туфли. Это от Макса. Он научил меня, в первый же месяц. Он всегда ставит обувь носками к стене. Алина знала. Она видела это у меня дома сто раз.
— Ложись, — сказал голос Алины. — С той стороны. Ближе. Ещё ближе. Руку на плечо. Нет, правую. Правую, я сказала. Вот так. Держи. Не так сильно, синяки останутся.
— Да ладно, кто увидит.
— Она увидит. Утром. Держи легче.
Четыре синяка. В ряд. На правом плече. Ближе к шее. Она сказала «легче», а он не послушался. Я провела пальцами по своему правому плечу, через пижаму, и мне показалось, что они ещё там. Через семь лет.
— Поверни ей лицо. К камере. Вот так. Подержи. — Щелчок. Ещё щелчок. Это была уже не видеокамера, это был второй аппарат, фотоаппарат, звук затвора, сухой и резкий. — Ещё раз. Теперь ты к ней лицом. Нет, затылком к камере, твою рожу не надо. Вот. Замри.