Я залюбовалась им. Он стал красивее и до странности элегантнее. Теперь мы с ним оба были одеты с иголочки. Если бы кто-нибудь встретил нас с разрывом в двадцать четыре часа, то поклялся бы, что видел две совершенно разные пары.

— А у тебя как?

— Представь себе, у меня сегодня была фотосессия. Мне это предложили благодаря Абелю. Я им понравился, так что будут и другие съемки. Они меня только попросили волосы остричь. Работу я не бросаю: делаю это параллельно, в течение дня, перед тем как идти на радио.

Фото? Жюст? Для кого, для чего? И причем тут этот Абель? Жюст, тратящий свое время на фото? А как же мы? Как же я? У меня больше нет работы: я предполагала быть рядом с ним, пока не найду другую. Мы валялись бы в постели подольше, часами нежились бы в пару, под горячим душем, исследовали остаток наших возможностей… тогда при чем тут эти фото?

Я стояла, разинув рот. Он объявил мне это с такой гордостью.

— Ты должна быть довольна. Это же доказательство, что нам повезло: ты теряешь свою работу, а я нахожу другую. Надо же за квартиру платить.

Конечно, он был прав: нам повезло. Но что будет со мной, если он начнет чаще отсутствовать? В эти выходные мои кошмары вернулись. Не будем говорить о второй половине сегодняшнего дня. Что же мне делать, если он будет отсутствовать? Кошмары вернулись, хозяин меня коснулся, я снова вытащила коробку, сделала то, что сделала, я люблю Жюста, Жюст любит меня, эта любовь не имеет эквивалента во всеобщем словаре, можно ли убить что-то уже мертвое?

Со своей хваленой фотосессии он притащил большой пластиковый пакет, доверху набитый шмотками. В частности, прихватил брюки, рубашку и куртку известных марок, очень шикарные. Предложил надеть их ради меня. Это был какой-то другой Жюст. Он говорил и смеялся как возбужденный мальчишка. Рассказывал о съемочной площадке, гримершах, похвалах фотографа, заработанных деньгах. Я была в замешательстве, но при этом не видела никакой приемлемой причины заключить, что этот Жюст стал хуже предыдущего.

Он увлек меня в постель. Это его в высшей степени забавляло — заниматься любовью, одетым как лорд (по его собственному выражению). Он перекатывался через меня, играл с моими волосами, ласкал мне спину, ягодицы, шептал нежные словечки. В его руках я становилась жидкой, словно каучук-сырец. «Сырая» и «счастливая» начинаются с одной буквы, — почему-то подумала я. Но вдруг он остановился.

— Ты тоже переоденься.

Поскольку я никак не отреагировала, он показал на сиреневое платье с очень глубоким вырезом.

— Надень вот это, хочу посмотреть, как оно на тебе сидит. Разве что ты бережешь эти наряды не для меня, а для кого-то другого?

Внезапно его голос стал жестким. Я взяла платье и стала медленно надевать: было так трудно притворяться. Через несколько мгновений Жюст расслабился. Снова шутил, дурачился, пощипывал меня, заходил все глубже, потел. Мне не хватало воздуха, но что я могла придумать, чтобы остановить мгновение?

— Хотя, похоже, у тебя душа к этому не лежит, детка?

Вот уже три месяца как я хотела поговорить с тобой, Жюст. Я знала, что эта любовь может все изменить. Надо было только найти в себе смелость, и эта смелость на несколько минут была мне дарована. Я пыталась заговорить, потому что ты был единственным, чудесным искупителем, я не ждала тебя, но ты возник передо мной, я тебя узнала, и ты тоже сразу меня узнал, и наша кожа, и любовь, и пожирающие нас содрогания, и соединение тел, и все остальное. Но — я еще и сегодня недоумеваю почему — ты не захотел меня слушать. Я пыталась, звала тебя на помощь, но нет. Ты был не готов меня услышать. Перешел к чему-то другому, а теперь уже слишком поздно, мне не удается. Я говорю с тобой, но только мысленно. Образы мелькают все быстрее, захватывают меня, как никогда раньше, отказываются уходить, песок на зубах, тошнота, запахи, и вот мои губы остаются сжатыми, как только речь заходит об этом, мне схватывает живот, внутренности скручиваются узлом, и тогда я спрашиваю тебя, что мне остается, кроме как умереть?

Я произнесла вслух только эти шесть слов: что мне остается, кроме как умереть?

— Ты чокнутая, — сказал Жюст.

Потом снова начал целовать меня.

Я с яростью сорвала с него рубашку. Это ему понравилось, он сделал то же самое с моим платьем. Оставшись нагой, я почувствовала, что мне дышится гораздо лучше. Платье валялось на полу, шикарные лохмотья. Жюст рухнул с криком и тотчас же заснул.

Я смотрю, как он спит. Он улыбается, беззаботно и счастливо. Никогда не видела его таким, избавленным от тени серьезности, которая неотступно следует за ним днем и ночью. Фото! Это поверхностное счастье вовсе ему не идет. Мне бы хотелось разбудить его, растолкать, чтобы все вернулось на свои места, помешать ему измениться, чтобы он вновь обрел свою изначальную глубину.

Я ничего не сделала. Вышла на тротуар выкурить сигарету, одну, другую, небо тяжелое, какая разница, если я все равно не сплю, потому что мне больше не надо вставать, чтобы идти на работу.

Ставни задрожали. Сквозь зыбкую завесу сновидений до меня донесся стук, потом обрывки разговора. Квартира была залита желтоватым светом. Я подошла к окну и выглянула наружу: это ты, Антуан?

Вернувшись из Польши, он явился в ресторан и узнал о моем скандальном уходе. После чего направился сюда, а поняв, что разбудил, предложил подождать меня в бистро на углу. Часы показывали час пополудни. Жюста уже и след простыл: после своей первой фотосессии он теперь работает каждый день. Я быстро оделась и побежала на встречу.

Антуан оказался не один. Рядом с ним сидел какой-то крупный широкоплечий малый, вполне опрятный, который мощно пожал мне руку. Вот черт. Я еще даже кофе не выпила, а тут несмотря на ужасающую головную боль пришлось расшаркиваться: Аньес, Франсуа, Франсуа, Аньес. К тому же этот Франсуа разглядывал меня с ног до головы и задавал добавочные вопросы. Я испепелила взглядом своего братца: спасибо, старина, спасибо, ты настоящий король неуместных инициатив!

Антуан начинает увлеченно говорить, в подробностях рассказывать о жизни и трудах этого хваленого друга. Общие маршруты, боевые подвиги, Слушай, Аньес, это просто фантастический парень, редкий, ты только представь, встретить такого за рулем грузовика один шанс на тысячу, а голова какая! У него в кабине не фото голых девиц, а книжки по философии, вот уж на кого можно положиться, настоящий предприниматель, извини, что рассказываю о твоей жизни, Франсуа, но мои слова — чистая правда.