Шрифт:
Подумаешь, еще одна пешка на его шахматной доске. Не жалко, если «съедят»...
Кресло в зале скрипнуло.
Послышались уверенные, какие-то даже торопливые шаги по деревянным половицам, лаги под которыми как-то жалобно застонали. А затем входная дверь открылась и хлопнула, оставляя меня в доме одну. Я приподнялась на локтях и прислушалась. Думала даже убежать к тете Люсе и, почти уже соскочила с постели, чтобы свалить из этого ада, но в окне, прямо под воротами увидела огромную черную «гробовозку», в которой маячило два широкоплечих силуэта.
Верные псы Панарина.
Можно было бы дать деру огородами, но где гарантия, что и там меня не поджидают мордовороты моего тюремщика?
Откинулась на подушку в изнеможении, искренне считая, что меня впереди ждет тяжелая бессонная ночь. Но как же катастрофически я ошибалась.
Тьма накрыла меня плотным, ватным одеялом незаметно. Опустилась и придушила, кидая мое сознание в глубокий и безмятежный сон. Я ушла на дно стремительно. Даже тело не дернулось. Просто раз — и выкрутили пробки. Свет погас.
А затем забрезжило вновь, когда на меня обрушились образы и ощущения. И их было так много, что я была не в силах постичь, где реальность, а где бред моих поплывших, вспыхнувших от усталости мозгов. И тело вело себя странно.
Оно горело.
Как в лихорадке, только иначе. Вот вроде бы и кости выламывало. И нервы истошно вопили. И всю меня словно бы перекручивало в адской мясорубке, но больно не было. Было...
Жарко. И страшно, что все это прекратится.
Что чьи-то руки, горячие и властные, перестанут скользить по ставшей вдруг такой чувствительной коже. Что они прекратят оставлять на мне невидимые ожоги. Что они не доведут меня до конца этого страшного пути и бросят где-то на середине, тем самым обрекая на чувственные муки.
И я боялась пошевелиться.
Да и не могла.
Я словно бы изнутри налилась свинцовой тяжестью. Пульсирующей. Бурлящей. Раскаленной. И такой мне необходимой сейчас!
Боже! Я не могла ей противиться.
Я лишь продолжала лежать и вбирать в себя все, что на меня обрушилось. Чьи-то пальцы ласкали меня везде: на животе, на внутренней стороне бедра — медленно. Мучительно. И каждое прикосновение жгло каленым железом, но я хотела большего.
И получила.
Грудь. Ее коснулись. Сжали до легкой, но сладкой боли. А затем принялись играть с соском, уже твердым и жаждущим. Его растирали и пощипывали. Его оттягивали и чуть покрывали. Его невесомо перекатывали между пальцами, заставляя меня на каждое это прикосновение инстинктивно вести бедрами.
Вынуждая языком тела признаваться в том, что я жаждала получить.
И вот уже тонкую полосочку трусиков сдвинули в сторону и обожгли нежностью припухшие губки. Толкнулись глубже, в вязкую и горячую влагу. А затем принялись кружить по клитору, который уже был возбужден до предела.
Невыносимо!
Мне казалось, что если это все продолжится, то я просто умру. А потом я собрала все силы в кулак и отвернулась, укладывая набок и скуля, понимая, что мне плохо. Плохо от того пожара, что бушевал в моих венах. И бил меня нещадно между ног, выпрашивая высвобождения.
Наверное, именно поэтому я абсолютно не сопротивлялась, когда уже в полудреме ощутила, как с меня стаскивают нижнее белье. Как его оставляют позорно болтаться на бедрах. И уж тем более не дернулась, когда к моей мокрой киске пристроилась обжигающая плоть.
И это было так...
Я не знаю. Во сне все это казалось мне таким правильным. Таким необходимым. И, черт возьми, таким приятным, что хотелось расплакаться от облегчения.
Вверх-вниз по складочкам...
А потом — жар. Твердый, огромный, пульсирующий. Он входил в меня так нежно, так неторопливо. Растягивал меня. Заполнял. Пока не заполнил меня полностью, уткнувшись в невидимую преграду и заставив молнию со всей дури садануть в мой позвоночник, что растеклась невероятным наслаждением по каждому нервному окончанию.
А затем он начал двигаться во мне.
Сначала неторопливо. Будто бы смакуя каждое движение.
Но все быстрее.
И быстрее.
Пока не принялся жестко в меня вколачиваться, трахая уже на полную катушку. И вместе с похабным звуком соединения наших тел, я услышала сквозь сонный туман его голос. Тихий. Шипящий. Полный абсолютного кайфа.
Когда слишком хорошо.
Когда сладко.
Когда больше ничего не нужно, кроме вот этого бесконечного движения к друг другу.
— Хорошая моя... течешь для меня... для меня! Я так в тебе глубоко... чувствуешь? Я тоже тебя чувствую, малышка... Давай... Кончай...
Боже!
Картинка дрогнула.
И с каждым яростным толчком внутрь меня начала осыпаться.
Бах! Бах! Бах!
Глубоко. Жестко. Безжалостно.
И каждый удар членом отдавался в самом моем нутре огненными вспышками. Такими невыносимыми по своей ослепительной силе, остроте и яркости, что мне хотелось выть в голос. Но мое еще затуманенное дымкой сна сознание уже бомбардировала жестокая реальность.
Потому что я слишком хорошо знала этот шепот. И мне был до боли знаком этот запах. И черт возьми, все это непотребство уже происходило со мной по его вине. Дважды.