Шрифт:
Я вспомнил Камрань, зной, тень тента и его голос: «Вы дурно кончите, Андрей Николаевич». Он кончал дурно — отставкой, бумагой о несоответствии, тылом до конца дней. И стоял при этом спокойнее, чем я его когда-либо видел.
— Вы тогда ошиблись адресом, — сказал я. — В Камрани.
— Нет. — Он поднял воротник: с моря тянуло. — Я просто не знал ещё, что нас двое.
— Трое, — сказал я. — Мой навал. Чужая взятка. Ваша подпись. «Бравый» шёл ко дну от всех троих.
Он принял это не моргнув.
— Тем более, — сказал он.
На суде я был свидетелем — одним из четырёх.
Собрание сидело молча. Ставров отвечал стоя. Коротко. Без единой попытки украсить.
Свидетелей вызывали по одному. Меня — третьим. Я сказал то же, что комиссии. Собрание выслушало. Ставров на меня не смотрел. Ни разу.
Председатель спросил, признаёт ли он, что его заверения покрывали чужие злоупотребления.
Он ответил, глядя перед собой: «Признаю. Прошу занести дословно: я наводил порядок в бумагах, полагая это службой, и не проверял, что под бумагами. Под ними оказались люди».
Больше вопросов не было.
Суд в пятницу занял сорок минут. Ставров подал в отставку в тот же день, испросив единственное: разрешение сдать журнал военных действий эскадры лично преемнику, по описи. Ему разрешили. Опись, рассказывали, заняла втрое дольше самого суда, и преемник вышел с неё бледный.
Уходил Ставров по портовой стенке, в статском, с одним чемоданом, — спина у него была прямее, чем в мундире. У трапа парохода он обернулся — не на меня, на рейд — постоял секунду и поднялся по сходням, не оглянувшись больше ни разу.
В дивизион я вернулся к середине августа — с распиской за ключ в бумажнике и с чувством человека, отсидевшего чужую вахту. Море встретило по-своему: за время моего отсутствия садок не тронули, полоса жила по расписанию, и Одинцов доложил обстановку одним словом: «Тихо».
Телеграмма из Портсмута пришла в понедельник, открытая, через агентства: конференция открылась; уполномоченные обменялись полномочиями; Россия заявила, что «прибыла говорить о мире, а не о перемирии, и о мире на основании положения, которое стороны занимают». Газеты уже перепечатывали это «положение, которое занимают» на все лады.
Я читал телеграмму на мостике, на вечерней вахте, когда с оста, с тёмной уже воды, замигал фонарь дозорной пары — три короткие вспышки, две длинные. Условный. Наш.
На садке была поклёвка.
Кунгас шёл вдоль кромки с моря, без огней.
Дозорная пара окликнула. Он не остановился. Он вывалил за борт что-то тяжёлое — плеснуло коротко и густо, как плещет не бочка, — и лёг на берег, на вёслах, как на гонках.
Дальше садок сработал по расписанию, ради которого его держали. Одна тень отрезала берег. Вторая села на весло-след. Ни выстрела. Ни прожектора. Темнота была наша, мы в ней год жили.
Я пошёл на ост. Две мили мы шли над тем, что ушло с кунгаса на дно минуту назад. Никто не знал что. Все знали, чем это бывает. На мостике молчали.
Его взяли на второй миле, прижав к отмели. Борт о борт, скула о скулу. Кунгас хрустнул и черпнул. Гребцы попадали на банки. Боцман перешёл к ним раньше, чем они встали, и первое, что он сказал, было не «руки вверх».
— Рамы, — сказал он. — Тихо. Рамы.
Дальше говорили шёпотом. Четыре мины в рамах ходили под ногами вместе с водой. Ждали фонарь.
В кунгасе было двое гребцов-корейцев, мокрых от ужаса, и груз: четыре мины в перевозочных рамах, инструмент, банка с суриком.
И никого третьего.
Гребцов допрашивали до полуночи.
Переводчик был из портовых, с китайского и корейского; я велел ему переводить дословно, включая «не знаю».
Имени мастера у них не было.
Сперва оно было. Старший назвал его сразу, и переводчик выдал мне два слога. Я велел записать. Через четверть часа, другим заходом, слогов стало три. На третьем старший подумал, посмотрел, как я записываю, — и вернул два, но не те.
— Он говорит, что человек тёмный и имя помнит плохо, — сказал переводчик.
— Дословно.
— Дословно: «какое надо, такое и было».
Кто платил — рыбный человек. Потом лавка. Потом рыбный человек из лавки. Они отвечали охотно и подробно, глядя мне в лицо, и подкладывали тот ответ, от которого лицо теплело. Боялись они не нас — нас они видели: фонарь, мундиры, погоны. Боялись того, кто остался на берегу.
Тогда я перестал спрашивать про человека и начал спрашивать про ночь.