Звонит Джером из Нью-Йорка. У нее четверть двенадцатого, поэтому в восточном часовом поясе, должно быть, уже наступил завтрашний день.

— Привет, бро. Ты поздно встал и не веселишься, если только не с кучкой немых.

— Нет, я в своем номере. Слишком возбужден, чтобы спать. Я тебя разбудил?

— Нет, — говорит Барбара, садясь в постели и подкладывая за спину дополнительную подушку. — Просто читаю на сон грядущий.

— Сильвию Плат или Энн Секстон [104] ? — подкалывает он ее.

— Прозу. Парень, который написал этот роман, некоторое время преподавал в нашем колледже. Что у тебя новенького?

И он рассказывает ей всё то, что уже рассказал родителям и Холли, выплескивая новости в порыве восторга. Она радуется за него и сообщает ему об этом. Она поражается ста тысячам долларов и визжит, когда он рассказывает ей о возможном турне.

— Возьми меня с собой! Я буду твоей девочкой на побегушках!

— Может быть, воспользуюсь твоим предложением. Что у тебя нового, Барбарелла?

Она тоже хочет рассказать ему всё, но потом сдерживается. Пусть это будет день Джерома.

— Барб? Ты еще там?

— Всё, как обычно, всё по-старому.

— Не верю. Ты что-то задумала. Что за большой секрет? Выкладывай.

— Скоро, — обещает она. — Правда. Расскажи, что нового с Холли. Я как-то отмахнулась от нее на днях. Мне неловко за это. — Но не слишком. Ей нужно написать эссе, вот, что важно, а она не очень-то продвинулась. Не очень? Она даже не начинала.

Он перечисляет всё, заканчивая рассказом об Эллен Краслоу. Барбара говорит "да", "вау" и "ага" во всех нужных местах, но она слушает только вполуха. Ее мысли снова вернулись к тому проклятому эссе, которое должно быть отправлено по почте до конца месяца. И она хочет спать. Она не связывает исчезновения, о которых рассказывает Джей, с тем, о котором ей рассказала Оливия Кингсбери, хотя роман Хорхе Кастро лежит на ее одеяле.

Он слышит, как она зевает, и говорит:

— Я тебя отпущу. Но с тобой приятно разговаривать, когда ты действительно внимаешь.

— Я всегда внимаю тебе, мой дорогой брат.

— Лгунишка, — говорит он, смеясь, и завершает разговор.

Барбара откладывает книгу Хорхе Кастро в сторону, не подозревая, что он — часть небольшого и крайне неудачливого клуба, и гасит свет.

6

Этой ночью Холли снится её старая спальня.

По обоям она догадывается, что это та самая спальня на Бонд-стрит в Цинциннати, но в ее воображении это еще и музейная выставка. Повсюду маленькие таблички на латыни, обозначающие предметы, ставшие экспонатами. LUDIO LUDIUS [105] рядом с аудиосистемой, BELLA SIDEREA [106] около мусорного ведра, CUBILE TRISTIS PUELLA [107] на кровати.

Поскольку человеческий разум специализируется на взаимосвязях, она просыпается с мыслями об отце. Это случается нечасто. Да и зачем? Он давным-давно умер, и даже когда был дома, он был не более, чем тенью. А дома он бывал редко. Говард Гибни работал коммивояжером в компании «Рэй Гартон Фарм Машинери, Инк.» и разъезжал по Среднему Западу, продавая комбайны, уборочные машины и тракторы «Рэй Гартон ТруМэйд», все ярко-красного цвета, чтобы никто не путал сельскохозяйственную технику «Гартон» с оборудованием компании «Джон Дир» [108] . Когда же он бывал дома, Шарлотта следила за тем, чтобы он не забывал, кто, по ее словам, поддерживает домашний очаг. Может быть, в центре страны он и был динамо-машиной продаж, но дома он становился настоящим мистером Милкетостом [109] .

Холли встает и идет к комоду. Записи её трудовой жизни — жизни, которую она сама создала для себя — находятся либо в "Найдем и сохраним" на Фредерик-стрит, либо в её маленьком домашнем кабинете, но некоторые другие записи (некоторые экспонаты) она хранит в нижнем ящике этого комода. Их не так много, и большинство из них вызывают воспоминания, которые представляют собой смесь ностальгии и сожаления.

Вот грамота, врученная ей за второе место в конкурсе ораторов, в котором участвовали ученики нескольких городских начальных школ (это было тогда, когда она была еще достаточно юна и уверенна в себе, чтобы выступать перед большой аудиторией). Она читала поэму Роберта Фроста [110] "Починка стены", и, похвалив ее, Шарлотта сказала, что она могла бы занять первое место, если бы не споткнулась на полуслове.

Вот фотография, сделанная на Хэллоуин с отцом, когда ей было шесть лет, он в костюмчике, а она в костюме привидения, который сшил отец. Холли смутно вспоминает, что обычно на праздник ее брала мать (часто таская ее из дома в дом [111] ), но в тот год она заболела гриппом. На фотографии Говард Гибни улыбается. Наверное, Холли тоже улыбается, хотя из-за накинутой на голову простыни это невозможно сказать.

"Но я улыбалась", — шепчет Холли. — "Потому что он меня не тащил, чтобы поскорее вернуться домой и посмотреть телевизор". К тому же он не напоминал ей о необходимости благодарить каждый дом, а просто предполагал, что она это сделает. Как она всегда и делала.

Но ей нужна не грамота, не фотография с Хэллоуина, не прессованные цветы и не некролог ее отца, тщательно вырезанный и сохраненный. Ей нужна открытка. Когда-то их было больше — не менее дюжины, — и она решила, что остальные потерялись. После того как она узнала, что ее мать солгала насчет наследства, ей пришла в голову менее приятная мысль: мать украла эти сувениры о человеке, которого Холли едва помнит. О человеке, который был под каблуком жены, когда был дома (что случалось редко), но который был добрым и забавным в те редкие моменты, когда оставался один со своей маленькой дочкой.