— Черновики, — сказала Лекс и криво усмехнулась. По лицу было видно, что она подумала про свой разбор. — Это версия. Красивая. Подозрение номер один, которое, на мой взгляд, почти пруф. Второе?

— Ты хоть одного босса завалила с первого раза и без единой смерти? Такого, которого в игре не было?

— Гайд, — сказала она сразу. — На такого нужен гайд, а гайд пишут по тем, кто сходил первым и лёг. Кто ходил? И кто смотрел? Мёртвые гайдов не пишут.

— Первые никуда не ходили. Клан Костяной Мост стоял лагерем у поля разломов, с обозом, фармил. Она вышла прямо на них. Я это видел с холма: купол на всю стоянку, один удар, и трёх-четырёх сотен человек с магами седьмого круга нет. Потом был Прилс.

— Про Прилс я знаю, — сказала она. — На скотном рынке который день только о нём. Я там жила два месяца, Рэй. Работала. Тот склад был там.

— Знаю. Мне жаль.

— Это был не дом, — сказала она, глядя в угли. — А всё равно жаль. У меня там подружка даже появилась.

Жук у неё за спиной шевельнулся, и она положила ладонь на панцирь.

Про третьих я знал только с чужих слов, так и сказал. Клановые сами выпросили награду и били себя в грудь, что войска им не надо. Сколько их вернулось, капитан не считал, но смотреть было кому. Эсхатская стража ещё до портала дралась с похожей тварью, только безрогой. Легло там много, и те, кто выжил, служат теперь в столице.

— Три захода чужими руками, четвёртый чистый, — сказала Лекс. — Это ход. Грязный, да. Но я таких в игре за вечер делала по десять. Пускала вперёд NPC и смотрела, от чего они лягут. Ты тоже делал.

— Делал. А города и обычные люди, которые погибли, пока они ждали удобную дату? И в игре это были NPC, которые снова генерируются на новый заход. А здесь после четвёртого захода на помост выходит глава клана, который лёг первым, а до встречи с тварью, к слову, был одним из сильнейших, и сам отдаёт сенату людей, земли и амбары. Шар светит ровно, глава клана говорит: «без принуждения». Старик на это сказал так: шар спрашивает, принуждали ли. Был ли выбор, он не спрашивает. — Я бросил камешек в воду. — Там, откуда мы с тобой, для этого было слово. Рэкет. Сначала у тебя во дворе появляется проблема. Потом приходят люди, которые умеют её решать, и ты отдаёшь им всё, что есть, и ещё остаешься должен.

Здесь этого слова не понял бы никто. Разве что Корн, который рассказывал о других странах. Лекс поняла и поморщилась, как от зубной боли.

— Если всё это связано, — сказала она и подняла палец. — Если. Пока я вижу того, кто умеет ждать и чужих не жалеет. Из этого не следует, что тварей присылает он. Ты можешь доказать, что проблему во дворе создает именно он?

У меня на такое выдержки обычно не хватало. Я своё подозрение сперва раздувал, а проверял уже потом.

— Третье как раз про это. Меня высадили в Эсхате. К Эсхату вышла тварь того же сорта: десять метров, багровая, без кожи. Тебя высадили в Прилсе.

— И к Прилсу вышла рогатая. — Она высунула из рукава два пальца. — Две точки. Мало. И я оттуда уехала раньше, чем она пришла к городу. Ганна где высадили?

— Не знаю.

— Узнай. По двум я ничего не строю. — Она убрала пальцы. — Тут про Владыку говорят, что он держит эти разломы. Если это так? Тысячу лет, как тут все верят? Тогда и Прилс, и тот клан идут в графу «цена». Поганая, но цена.

Тут у меня было как раз наблюдение, и я его выложил. Мы втроём закрывали разломы неделями, один за другим, и такое может любая сыгранная тройка с магом. У него под рукой республика и тысяча лет, а разломы стоят, и недавно мы видели клан с обозами, который приехал фармить. Если бы он хотел, чтобы их стало меньше, давно наладил бы эту работу.

— Или закрывать нельзя. Может, оно устроено не так, как нам показывали.

— Может. Мне это уже говорили. Я спросил, как тогда устроено и что он делает руками. Ответ был: «Не знаю. Но верю».

— То есть там вера, а у тебя наблюдение, три подозрения и один пруф.

— Да.

— Это мне в тебе, кстати, и на форуме нравилось, — сказала она. — Хамил ты как дышал, но цифры не подделывал ни разу.

Она разломила остаток каравая надвое и половину положила передо мной. Я взял. Хлеб был наш же, от вдовы, но всё равно стало теплее.

Потом она отвернулась к воде. С моря потянуло холодом, и я пересел так, чтобы закрыть её от ветра. Она спросила тем же голосом, каким говорила про гайд, и по голосу я понял, что этот вопрос главное, что её интересует.

— Он может вернуть?

— Не знаю.

— А что знаешь?

— Цифры. Я прошёл летом двадцать второго. Ганн в январе двадцать шестого, но сюда он попал на полгода раньше меня.

— Как раньше? Прошёл позже, а попал раньше?

— Да. Между «прошёл» и «очнулся в переулке» у каждого свой промежуток, и его кто-то назначает.

Она считала быстрее меня, глядя в одну точку и шевеля пальцами в рукаве.

— Он здесь сколько?

— Около года.

— Значит, когда его забирали, там был январь двадцать шестого. Полтора года с моего захода, это твёрдо. Плюс год, который он тут, если время там идёт как здесь. Два с половиной. — Она успела подобрать камешек и сжимала его так, что побелели костяшки. — Это минимум. А сверху?

— Сверху границы нет. Если промежуток назначают, его можно назначить любым. Там могло пройти и два года, и сто.