Факир предпочитает третий путь — тот, что выбирают многие в его положении: спрашивает ровно столько, сколько требуется для приличия, не больше.

— Инструменты для мастерских, — негромко проговаривает он, читая документ, и откладываем опись в сторону. — Надеюсь, у вас всё оформлено должным образом, уважаемый Нуршат?

— Разумеется, — улыбается Нуршат и подвигает к нему стопку грамот, перевязанную лентой. — Печати высшего уровня, документы имперской таможенной палаты, маршрутный лист, всё в полном порядке. Вам не о чем беспокоиться, Факир-ага, кроме самой дороги, за которую уже мы перестанем беспокоиться, если вы согласитесь сопровождать караван.

Факир проверяет печати — бегло, привычным взглядом человека, который делал это тысячи раз, и не находит ничего, что вызвало бы подозрение мастера-караванщика его уровня. Печати выглядят подлинными, потому что они и есть подлинные — просто поставлены на груз, о истинном содержимом которого спрашивать не входит в условия сделки.

— По рукам, — говорит он, откладывая пиалу.

Нуршат улыбается — тепло, искренне, как человек, довольный удачно завершённым делом, а не как заговорщик, довольный удавшейся хитростью.

— Дом Ксеррат ценит людей, которые понимают, что не всякий вопрос требует ответа, — говорит он. — Счастливого пути, Факир-ага. И да — если на заставах возникнут вопросы о содержимом груза, документы говорят сами за себя. Вам нет нужды знать больше, чем в них написано.

Факир кивает, принимая эти слова как обычную формальность нанимателя, желающего лишний раз подчеркнуть надёжность бумаг, — а не как то, чем они являются на самом деле: единственное предупреждение, которое он получит, и единственный шанс отказаться, прежде чем станет частью схемы, о которой предпочёл не спрашивать.

Три недели спустя, стоя перед комендантом заставы у Дымчатого Перевала, Факир будет вспоминать эти слова Нуршата — вам нет нужды знать больше, чем в них написано — и впервые за двадцать лет своей репутации честного купца не будет уверен, что сделал правильный выбор, не задав тогда лишнего вопроса.

Ерден смотрит на несовпадение дат ещё раз — два дня на путь, который не пройти меньше чем за пять, даже без груза, — и уже открывает рот, чтобы сказать Джарггалу, что это, кажется, то самое, что они искали, когда замечает, что тот молчит слишком долго для человека, только что указавшего на важную находку.

— Что еще? — спрашивает он, поднимая взгляд и чувствуя подвох.

Джарггал отвечает, но не сразу. Он крутит в своих пальцах край маршрутного листа, будто решаясь на то, что явно уже решил рассказать но не зная с чего ему начать этот рассказ.

— Три года назад, — говорит он наконец, немного прищуриваясь, — когда я ещё служил на той самой равнинной заставе, ко мне подходил один человек. Приказчик мелкой конторы, посредничавшей между гильдиями и печатниками. Он предлагал мне деньги за то, чтобы я никак не проявил своего удивления, если через мою заставу пройдёт груз с документами, которые оформлены намного лучше, чем обычно бывает у купцов попроще.

После этих завершающих слов, Ерден откладывает перо медленно, тем движением, которое Джарггал за годы службы с ним научился читать как знак: комендант сейчас слушает всем своим вниманием, и цена ошибки в следующих словах будет для Джарггала очень высокой.

— Ты… взял деньги? — наконец проговаривает свой вопрос Ерден, который пугает его самого больше, нежели кхандца, сидящего рядом.

— Нет, конечно, нойон, — Джарггал качает головой. — Сумма между нами была до колик смешная для риска. Я отказался и забыл уже через неделю про него. Да и коменданту той заставы не стал докладываться, потому что докладывать то было по сути нечего, ведь предложение — не преступление.

— А теперь? Почему ты мне об этом рассказываешь сейчас, Джарггал?

— А теперь я смотрю на почерк печатника, которым оформлен груз Дома Ксеррата, расположенный в карантинной зоне нашей заставы, уже другими глазами, нойон, — говорит Джарггал, — и вижу ту же самую печать, что была на другом грузе, в отношении которого мне предлагали мзду. Но может я ошибаюсь. Три года, при лампе да по памяти — вовсе не означает, что я готов поклясться на бумаге. Но похоже, нойон, слишком похоже, чтобы промолчать снова перед вами.

В комнате повисает тишина — не долгая, но достаточная, чтобы Джарггал успел подумать, что вот сейчас, наверное, всё и решится: поверит ли ему Ерден или решит, что старший досмотрщик три года хранил связь с людьми, которые причастны к прибывшему на заставу имперскому каравану, и просто выбрал удобный момент, чтобы выглядеть полезным в его глазах, а не виноватым.

Ерден молчит дольше, чем требуется для ответа. Смотрит на Джарггала так, как смотрел бы на очередную грамоту с неясной печатью — пытаясь прочесть не слова, а то, что за ними.