— Ты преувеличиваешь. Я всего лишь унаследовал семейное предприятие. Пять грузовиков, четыре шофера, вот и пришлось впрячься в это дело. Это ведь ты по собственной воле выбрал наше ремесло, а не я. У меня уже слишком много километров на счетчике, и надоело сидеть за баранкой. Я бы хотел преподавать, а вместо этого дергаю переключатель скоростей.

— Но свобода, независимость!

— Моя свобода, — умеряет его пыл Франсуа, — это когда мне по итогам года удастся нанять еще одного парня, чтобы я сам мог заняться чем-нибудь другим.

— И он своего добьется, — добавляет Антуан нарочно для меня, словно все это может меня заинтересовать. — Помяни мое слово, и пары лет не пройдет, как он выполнит все задачи, которые перед собой поставил.

Брат все разглагольствует, пускает в ход скрипки: можно подумать, что он меня совсем не знает. Конечно, не знает. Не больше, чем остальные, не больше, чем Жюст. Потому что. Он меня не знает, но все-таки. Притащиться ко мне, да еще и с приятелем. Хотя ведь я говорила ему, что никого не хочу видеть. Для него самого я делаю исключение, и этого ему должно хватать. Но фокус с лучшим другом — уже перебор, совсем убого.

— Это убого, Антуан. В твоем возрасте прибегать к таким уловкам. Словно мы на школьном дворе.

Он краснеет, оборачивается к своему дружку. Тот встает и извиняется: ему надо выйти на минутку.

— Сделайте одолжение, — говорю я с издевкой. — Располагайте своим временем как вам заблагорассудится, дорогой Франсуа.

Антуан в бешенстве. Да еще и жалуется: что плохого в том, чтобы с кем-то познакомиться? Ты когда-нибудь перестанешь кидаться на людей? А этот Жюст, он все еще при тебе? Еще не сошел со сцены?

Шесть недель назад я лучше обуздывала свой гнев. Но позволила ему высказаться. Думала о своем детстве. Я все еще была готова многое терпеть в память о прошлом. Живо вспоминала, как Антуан всегда был готов вмешаться и вмешивался, когда меня заносило в лицее, дома, везде, где жизнь навязывала мне существование. Антуан всегда был рядом, чтобы отвлечь огонь на себя, прикрыть, оправдать мое молчание и мое поведение.

Шесть недель назад. Но сегодня все изменилось. «Этот Жюст», — бросил он снисходительным тоном. Мне это не нравится. И мы уже не в лицее. Я уже не терплю его манеру вечно стоять у меня за спиной, выносить суждения. Не выношу, и все тут.

— Тебя-то это каким боком касается? — говорю я язвительно. — Тебя смущает, что я счастлива? Я не собираюсь перед тобой отчитываться. И я ничего тебе не должна. То, что ты делал для меня или не делал, все в прошлом, это твоя проблема. Больше не лезь в мою жизнь: я сама могу с ней разобраться, ты в курсе?

Он вздрагивает.

— На что ты намекаешь?

Он изменился в лице — какое-то незнакомое мне выражение.

— Уточни-ка свои намеки, — продолжает он. — Давай, я тебя слушаю. В любом случае надо же было…

Антуан уже не говорит. Он лает, рычит. Глаза блестят, массивный силуэт содрогается, он выкручивает себе руки. Ему явно не сидится на месте.

— Я ведь знал, — бормочет он. — Надо же было такому случиться. Вот дерьмо.

Он твердит слова, смысла которых я совершенно не понимаю: помочь, платить, несчастье, ошибка. Бьет по столу кулаком, ерошит пятерней и без того взъерошенные волосы. Я к такому не готовилась: вижу такой припадок впервые. Все это очень некстати, я еще толком не проснулась. Неужели он притащился сюда, чтобы портить мне жизнь? Подстерегаю возвращение Франсуа, но тот, похоже, решил обосноваться в туалете надолго. Антуан умолкает. Потом заказывает себе кофе, выпивает чашку одним духом, кусает себе щеки изнутри. Он мне даже не внушает жалости, попросту хочется влепить ему затрещину.

— Ты меня достал, — говорю я. — Хуже клизмы. Несешь полную околесицу, тебе же срочно лечиться надо.

Едва я заканчиваю свою фразу, как появляется беспричинно веселый Франсуа.

— Там под землей такая жизнь кипит! — объявляет он, хватая свой стул. — С ума сойти, как у этих людей развит стадный инстинкт. Настоящие клоны, постоянно заняты тем, чтобы копировать друг друга. Все расписано как по нотам, на одних и тех же часах, в том числе чтобы отлить. И при этом некоторые из нас еще настолько глупы, что верят, будто свободны — какой великолепный обман!

Он осекается, встретившись взглядом с Антуаном. Тот встает, бросив купюру на стол.

— Пошли.

— Да, валите-ка отсюда, любезные дальнобойщики. Отправляйтесь со своими проповедями в Польшу или куда там еще! А мне и так хорошо в своей постели.

Мы оба пристально глядим друг на друга несколько мгновений. Потом взгляд Антуана утыкается в пол. Он направляется к выходу из бара, но застревает на пороге. Наверняка собирается что-то сказать, я в этом уверена. Что-то вертится у него на языке, он краснеет, я готовлюсь к залпу, жду, даже надеюсь. Ну давай, выдай, что там у тебя накипело на сердце, я вооружена, я сильна, у меня есть чем ответить. Мой ответ на все, мой секретный удар шпагой — это Жюст. Так что давай, выкладывай!