Далирия не выглядела несчастной. Разумеется, она не выглядела и счастливой, но кто здесь был счастлив? Пару раз, обычно когда Касадор творил какую-нибудь вопиющую мерзость, Астарион ловил ее взгляд и видел, как спокойствие дает трещину, обнажая ядро ярости, подобное расплавленному железу. Он уважал это, даже зная, что так будет не всегда. Еще несколько десятилетий, еще век, и эта ярость окажется погребена так глубоко под слоем ужаса, что ее будет почти невозможно отыскать.

Но, по крайней мере, она не жаловалась, когда он заявлялся в ее рабочую комнату, чтобы зашить одежду нитками правильного цвета.

Когда он вошел, она растирала в ступке панцири зеленых жуков. Астарион пошевелил пальцами, просунув их сквозь дыру в рубашке в том месте, где кинжал разминулся с его телом.

— Я так понимаю, сегодняшняя добыча не пожелала уходить тихо? — спросила она.

— Сегодняшняя добыча решила, что наличие большого ножа делает ее опасной.

— Тем хуже для него. — Далирия вернулась к своим жукам.

Астарион устроился на табурете в углу и принялся штопать дыру мелкими, ровными стежками.

— Во дворце сегодня ничего нового?

Далирия пожала плечами.

— Вайолет и Петрас, как обычно, готовы вцепиться друг другу в глотки. Аурелия за эту десятидневку привела уже четверых.

— Четверых? Старику нужно питаться, а не принимать ванны из этой дряни.

Ему было плевать, кто занимает покои, в которых Касадор держал своих любимчиков, но если Аурелия продолжит таскать вдвое больше добычи, чем кто-либо другой, повелитель вампиров вполне мог решить, что остальные отродья отлынивают.

— Кто-нибудь должен намекнуть ей, чтобы она взяла выходной.

— До тех пор, пока юные головорезы считают избиение тифлинга в темном переулке отличной забавой, у Аурелии не будет недостатка в жертвах.

Астарион поморщился, вспомнив собственное избиение в темном переулке. Спустя добрых два столетия это воспоминание должно было утратить власть над ним, но оно по-прежнему больно кусалось. Возможно, потому, что это были его последние мгновения в качестве смертного, или потому, что именно оно отправило его в путь, ведущий в бесконечную ночь.

А возможно потому, что ты никак не перестанешь его ковырять. Ты же помнишь, что мама говорила о ковырянии болячек.

— Никогда не думал, что скажу это, но я скучаю по старым добрым временам, — сказал он. — Когда меня обратили, старик требовал всего двух-трех в месяц. У тебя было время всё как следует спланировать. А теперь — двое за десятидневку, или отправляйся обратно в псарню размышлять о своих провалах. Удивляюсь, как он еще не раздулся, словно клещ, от такого количества крови.

Далирия издала звук, выражающий понимание, но не переходящий грань открытого согласия. Астарион ощутил мимолетную вспышку чего-то, не столь уж отдаленно напоминающего гордость. Она наконец-то училась не произносить ничего такого, с чем кто-нибудь из «семейки» мог бы побежать к Касадору. Конечно, сам Астарион усвоил этот урок за какую-то десятидневку, но Далирия не была политическим животным. Это было одной из причин, по которой он продолжал с ней возиться. Они не были друзьями — никто из отродий не мог позволить себе роскошь дружбы, — но Астарион относился к ней примерно так же, как к многообещающим младшим стряпчим во времена своей работы магистратом.

Кроме того, он уже знал ее секрет. Далирия верила, что вампиризм — это болезнь, и, разрази ее все Преисподние, она собиралась найти лекарство. Астарион был почти уверен, что она ошибается по обоим пунктам, но ему ничего не стоило хранить ее тайну и время от времени помогать с мелкими экспериментами.

— Ну так над каким очаровательным кошмаром ты сейчас работаешь? — поинтересовался он. Доктор замерла, глядя на ступку с панцирями жуков так, словно вообще не понимала, откуда она взялась.

— Готовлю реагент, — ответила она.

— Для себя или для него?

— Разумеется, для него. Ни для чего из того, что я хотела бы сделать, жуки не нужны. — Она слегка сморщила нос. — То, что нужно мне…

Астарион вскинул руку, останавливая ее. Не прозвучало ничего столь грубого, как настоящий звук, но само качество тишины за дверью мастерской едва уловимо изменилось: теперь это была бархатная тишина вместо холодного шелка пустоты.

— Уверен, тебе нужно то же самое, что и всем нам, — сказал он, разрезая ногтем нитку на штанине. — Приличная еда, умеренная роскошь, иногда живая свинья, чтобы выпить ее до дна…