В шве на его бедре была спрятана тонкая проволока. Достаточно гибкая, чтобы ее нельзя было обнаружить при беглом обыске, и достаточно жесткая, чтобы ее можно было согнуть в грубую, но весьма полезную отмычку. Астарион вытащил ее и перехватил, словно крошечную рапиру.

— …хорошая книга и хороший трах время от времени… а еще когда-нибудь стать настоящим вампиром.

Издавая меньше шума, чем тень, которую он больше не отбрасывал, Астарион двинулся через комнату к двери, старательно избегая линии обзора из замочной скважины. Далирия делала вид, что растирает жуков, но ее взгляд то и дело метался к нему. Кое-кто из нас не создан для интриг, и это сразу бросается в глаза.

Он остановился прямо у двери и прикинул расстояние. Из коридора по-прежнему не доносилось ни звука.

Одним яростным, резким движением Астарион вонзил проволоку прямо в замочную скважину. Кто-то по ту сторону истошно взвизгнул.

Астарион выдернул отмычку и распахнул дверь настежь.

— Ба, Вайолет, золотце мое, — протянул он. — Что стряслось?

Согнувшись чуть ли не пополам и зажав ухо рукой, его сестра-отродье злобно уставилась на него.

— Ублюдок, — прошипела она.

— Божечки. Ты поранилась? — Честно говоря, он был немного разочарован. Он-то надеялся попасть ей в глаз. И хотя воткнуть проволоку прямо в ее мозг было бы весьма забавным (пока бы это длилось), старому ублюдку вряд ли бы это понравилось. Касадор одобрял легкие увечья между отродьями в качестве развлечения, но возражал против серьезных травм, если только не мог наблюдать за процессом лично.

Судя по всему, единственное, чего он добился — сделал Вайолет импровизированный пирсинг. Ну и ладно. Астарион скрестил руки на груди и прислонился к дверному косяку.

— Могу я тебе чем-то помочь, дорогая сестренка?

Она заправила бледную прядь волос за изящно заостренное и слегка окровавленное ухо. При обращении ее волосы стали серыми, а не ослепительно белыми, как у Астариона, — факт, наполнявший его тайным злорадством. Будучи Вайолет, она даже не пыталась сделать вид, что не подслушивала. Для этого потребовалось бы чувство стыда, которого она, как был почти уверен Астарион, от рождения была лишена. Она оскалилась на него и демонстративно удалилась. Астарион подавил желание показать неприличный жест ей вслед.

Убедившись, что она действительно ушла, он закрыл дверь и заткнул замочную скважину своим носовым платком, покачав головой.

— Вечно шпионим друг за другом, пытаясь выслужиться и урвать хоть крохи расположения старика… Удивительно, как мы все еще не сошли с ума.

— Я вообще не уверена, что мы на это способны, — произнесла Далирия, хмуро глядя на панцири жуков.

— Прошу прощения?

— Ну, сам подумай. Безумие — подобного рода безумие — это ведь травма разума, не так ли?

— Полагаю… что так?

Далирия отставила ступку в сторону, чтобы иметь возможность жестикулировать.

— Помнишь, пару лет назад, когда Йоусен раздробил тебе ступни?

Астарион подавил дрожь. Он помнил это чрезвычайно ярко. Йоусен был новообращенным, и Касадор все еще наслаждался, заставляя его мучить своих собратьев. Йоусен без конца шептал: «Прости, мне так жаль», пока с помощью доски и кувалды планомерно превращал все кости в ногах Астариона в пыль, а Касадор тем временем читал какой-то легкий роман и время от времени давал советы. Астарион прекрасно понимал, что у Йоусена не было выбора, но его извинения раздражали — по крайней мере до тех пор, пока Астарион не потерял сознание.

Его травмы оказались серьезным испытанием даже для исцеляющих способностей вампирского отродья. Когда осколки костей срастались и пытались занять свое законное место, они превращались в крошечные острозубые ножи, разрезающие нервы и едва зажившую плоть. Астарион провел два дня в рваном бреду, а когда пришел в себя, обнаружил, что находится в покоях фаворита. Касадор обтирал его кожу прохладной водой, гладил по волосам и приговаривал: «Мой мальчик, мой бедный, прекрасный мальчик», поднося к его губам чаши с теплой коровьей кровью. Энтузиазм от игры в целителя иссяк всего за пару дней, но коровья кровь сделала свое дело, и когда повелителю вампиров наскучила эта забава, Астарион смог выйти из комнаты на собственных, заново сросшихся ногах.

— Разумеется, помню, — ответил он Далирии. — Это вылечило мое плоскостопие.

— И что, остались шрамы?

— Нет, конечно. — Единственными шрамами на теле Астариона были следы от укусов Касадора да едва заметная отметина на левой щеке с тех времен, когда он в пятнадцать лет упал с лошади. — Теперь ничто не оставляет шрамов.

— Именно. Иногда я задаюсь вопросом, не относится ли это и к нашему разуму. — Она сделала широкий жест, охватывающий стены лаборатории и, как следствие, весь Дворец Зарра. — Мы терпим муки год за годом и становимся… возможно, странными… но наш разум не ломается.