Обрывистые, нарочито сухие предложения: я знаю, и все в издательстве знают, ей хочется заплакать, и она, она будет лить слёзы, а не я.

Я с удивлением гляжу на её костлявые трясущиеся пальцы. В молчании проходит минута. Стоукс, в отчаянии наплевав на то, разгадал я её или нет, плачущим глазом смотрит в большое окно.

– Кристофер был хороший парень, толковый. Всех тащил, как мог.

Она переводит на меня свой глаз и не знает, злиться ей или нет.

– Не то, что я, да, Скофилд?

– Мне уйти, может быть?

– Да стой, стой. Ну стой, – дёргается она, сердясь на собственное бессилие. – Надеюсь, ты не думаешь, что я пригласила тебя поскорбеть. Человеческие чувства тебе часто претят, я знаю.

что ты говоришь линда я зашёл две минуты назад

Я не отвечаю и только послушно сажусь обратно. Я прощу, прощу ей этот маленький язвительный укол; что-то неопределённое и тихое в моей душе подсказывает простить. Какой бы стервой Стоукс ни была, в эту минуту она – женщина, кое-кого потерявшая, и сидеть перед надоедливым огурцом-редактором, борясь с лезущими наружу эмоциями, – наверняка последнее, чего ей хочется.

Тогда зачем я, зачем? Почему бы ей просто не поплакать в глухом одиночестве? Так ведь решают проблемы все суковатые старые девы, давно перегнившие в пятый десяток? Так?

Молчание.

– Мы подписали большой проект. Его проект. – Она судорожно переводит дыхание. – И дело без Криса… без Кристофера… будет просто стоять, понимаешь? Слышишь? Нужна замена, Скофилд, и нужна очень срочно. Я понимаю, что всё это очень горько, что полчаса назад мне в трубку рыдала его жена, – на последнем слове Линда сцепляет свои острые желтоватые зубки, но держится, – но всё издательство будет носить траур по самому себе, если за немца тут же кто-нибудь не возьмётся. Это очень большие деньги. Я…

– Что за немец и что от меня требуется?

Стоукс смотрит мрачно, недовольная тем, что её перебили.

– Я ведь ещё не сказала, что заменой станешь ты, рыцарь.

– Иисус, – бормочу я. – А зачем выудили сюда?

Я жду бури, но буря словно в смущении опускает глаза.

– Я хотела упрячь кого-то из других редакторов понормальнее, но Стивен уехал, а Лиззи по уши в своих любовных романах, поэтому даже если возьмётся, то будет работать на износ, а мне не это надо. Роб… Роберт нестабилен, не знаю, не хочу. Мне нужен кто-то адекватный и знающий. – Она изнурённо вздыхает. – Ты со своими ужасами и плачущей овечкой тоже никуда не годишься, но начинал у меня и всё же чего-то понимаешь, так что…

Я вижу, как тяжело ей даются последние, почти похожие на комплимент слова, и внутренне сочувствую от всей души.

– Ты ещё помнишь, как вести нормальные книги?

А вы?

– Помню, миссис Стоукс.

– Не маргинальное чтиво про компьютерный вирус, не новелла про паука-убийцу – нормальные книги? Помнишь?

– Конечно.

– В общем, – выдыхает Линда, – Кристофер месяц назад тайком договорился с агентом Леона Сенкеля на покупку прав и т…

– С Сенкелем? С нобелевским?..

– Не перебивай меня.

– Ладно.

– Он уже подыскивал переводчиков, когда удосужился сказать мне. Можешь себе представить эту наглость? Глаза на выкате, шея взбухшая, красная: ты должна, мол, согласиться, ты же его читала, ты и про Нобеля знаешь! Я говорю: ты можешь понять своей головой, каких бешеных денег стоит твой франкфуртский постсимволист? Сказал, что это нечто совершенно особенное, что всё обязательно окупится, а не поверить Крису, сам понимаешь, сложно. Всегда выищет что-нибудь непохожее, новенькое, но то всё наше, родное, понимаешь? А здесь – немец!

Я молчу.

Действительно, Кристофер был дельным кокаиновым мужчиной, но всю карьеру, насколько помнится, построил на хорошей «американщине» про юристов и гетто, и потому мне с трудом верится в то, что он якобы отстаивал перед Стоукс чей-то чисто германский талант.

Она угадывает мои мысли.

– Не веришь, да? По лицу вижу, что не веришь. – Линда, рассердившись, дёргает ящик стола так, что мне становится его жаль, и бросает перед собой стопку скреплённых бумаг. Я чуть наклоняюсь: договор. – Заключили за неделю перед грёбаной аварией. Приехал этот очкарик и агент его… – У неё дрожат губы. – Улыбаются, молчат, а у самих в глазах: «Сколько дадите? Сколько дадите, леди? Нам вот вчера звонили из „Альфы“, и от вас до них двадцать минут езды».

На последних словах её голос срывается.

Крупное, невообразимым образом держащееся на плаву издательство «Альфа» – наша общая головная боль, и мне хочется ударить по столу, но я продолжаю слушать Линду молча, стараясь не выдавать ни раздражения, ни растущего сочувствия.

– Я, конечно, не хочу сказать, что Сенкель – дерьмовый писатель, – продолжает она, выдержав паузу. – Будь он чертом, я бы не послушала Криса, ты же понимаешь? А он благоговел перед этими выскочками как маленькая девственница, начитавшаяся Коэльо… Но только Сенкель – не Коэльо. Он сложен, но не искусственно сложен, а по-настоящему. Его не отбросишь в сторону как мейнстримное фуфло, понимаешь? Они с агентом думают, что сделали нам одолжение этим договором, и они правда сделали.