Шрифт:
– Лукас! Лукас!
– Лукас! – Костлявая рука сильно тормошит моё плечо. – ЛУКАС! Проснись!
кто ты такой
– Господи, ну и дурак! – Чей-то голос вот-вот сорвётся на слёзы. – Лу!
Я просыпаюсь и хватаю костлявую руку.
– Ай! – вскрикивает Эшли, испуганно глядя на меня. – Лу, ты что?!
– Что? Что я?
– Раскричался!
– Я?.. Я уснул?
– Да! Заснул прямо тут, в гостиной, и я решила не… – Она осторожно, словно боясь, убирает из моей руки свою. – Не трогать. А ты начал кричать!.. Так громко, что я услышала из душевой наверху, Лу!
Она почти дрожит.
Я, зажмурившись, пытаюсь припомнить свой сон, но он – кровавый, без причины жестокий – упрямо уплывает от меня всё дальше, а его место занимает ноющая боль в голове. Столик послушно стоит на месте.
– Кого ты звал?
– Что?
– Или что это?.. Я не поняла.
– Кого я звал, чёрт побери? – разозлившись, выпаливаю я, отстраняю Эшли от себя и встаю с ненавистного дивана. Голова тревожно гудит. Срочно домой. – Мне надо домой.
Эшли молчит; губы её подергиваются.
– Кого ты звал?
– Эшли, пожалуйста, прошу тебя, если ты не…
– Кто это – Шетти? Кто это, Лу?
– Что?.. – Я в растерянности смотрю на неё и вдруг с ужасом осознаю услышанное. Она мгновенно замечает перемену и делает пытливый шаг вперёд. Глазки её загораются гораздо ярче.
– Кто?
– Что?
– Кто такая Шетти?
– Я… – Бам. – Я не знаю.
– Ты кричал «Шетти, Шетти»! Кто это такая?
Её обыкновенное стесненно-печальное выражение вдруг сменяется жёстким и ревнивым. Теперь моя очередь бояться: сердце в груди разгоняется до невозможности, и я даже не отдаю себе отчёт почему.
– Ты что кричишь?.. – Разгоряченный мозг старается выдать хоть что-то. – Разве Фрэнки не спит?
– Лукас, – чеканит она, подходя совсем близко. – Кто такая Шетти?
Я молчу, поджав губы; воспалённые глаза Эшли неприятно впиваются мне в лицо.
– Такой. – Я выплёвываю каждую букву. – Шетти – трансвестит, которого я встретил в борделе.
– Трансвестит?..
О, она явно не этого ожидала.
Отдайся моменту.
3. Странное дело
Кажется, это первый раз, когда я сбегаю от Эшли не потому, что боюсь попортить нашу дружбу сексом, и не потому, что мне с ней скучно. Обычно либо так, либо эдак.
А я сбегаю потому, что у меня отвратительно на душе. Я не могу плеваться, не могу делиться гадостью, не могу прояснять, в чём дело. Это не была бы жалоба из разряда «Джимми – козёл, и моя начальница – козёл». Это было бы нечто такое, чего я не смог бы объяснить и чего моя ревнивая девочка не поняла бы. Она и не старалась.
– Трансвестит?..
Она выглядит почти смешной со своими выплывшими на лоб глазами и тесно сцепленными скулами. Эшли никогда не была особенно загадочной личностью, но в эту минуту её душа и разум открыты мне совершенно, будто стоят за тончайшим стеклышком.
– Как бы… Мужчина?
– Да, только без бороды. – Я пожимаю плечами; мне вдруг становится невыносимо, истерически весело. – Очень похожий на женщину, симпатичный мужчина.
– Симпатичный?..
– Симпатичная.
Бедняжка видит или, по крайней мере, чувствует, что я смеюсь над ней, но в глазах её нет ни капли обиды. Она опускает глаза и старается привести мысли в порядок. Я вижу, как глубокое смущение овладевает всей её сущностью, а запоздавшее осознание вгоняет милое личико в краску.
Солнышко, в дураках сейчас только один из нас, и это не ты.
– Я не знала, Лу.
– Не знала чего?
Мои нервы максимально расстроены, и я изо всех сил кусаю себе щеки и губы, чтобы не расхохотаться прямо ей в лицо.
– Я думала… – Эшли не договаривает, объятая кислым сомнением.
Конечно, теперь для неё всё встаёт на свои места, ведь самая интимная вещь, виденная ей по отношению к себе, – это неловкие объятия при прощании. Вот и ответ на вопрос, отчего прошло уже три года, а Лукас Скофилд так и не догадался сделать ей предложение. Вот почему он почти не касается её. Вот почему никогда не остаётся на ночь.
Зачем я молчу? Зачем подыгрываю?
Эшли ни о чём больше не спрашивает.