Я предложил Линде прочитать рукопись и, прежде чем она взвилась на меня в гневном негодовании, сказал, что напишу заявление, если она посчитает её дерьмом. А если нет, то она простит мне выгнанного «мистера Шедевр» и займётся моим бостонцем. Не помню, блефовал я тогда или нет (всё же был полустажёр на съемной квартире), но моя нарочито сухая дерзость сработала.

Старушка Стоукс была не прочь от меня избавиться и, поплевавшись, согласилась.

А у меня, чёрт возьми, есть мозги.

Бостонца пустили в приличном тираже, и он выстрелил, объятый кучей поклонников в сети.

Я подумал: за этим стоит будущее.

За электронным творчеством стоит будущее.

Бостонца звали Брайан Росс, и с Брайана Росса началась моя настоящая работа в «Джордане». Парнишка стал моим постоянным автором, и с мистикой работать мне полюбилось. Конечно, покупали её гораздо лучше, чем писали. Рукописи про экзорцистов и разлагающихся мертвецов слали все кому не лень – девушки с кислотными волосами, запойные учителя английского, матери-одиночки, выпускники-максималисты и даже санитары.

Однако я терпел – терпел и искренне пахал, обожая издательство, и, хотя у Стоукс не исчезли проблемы с доверием, ко мне она стала прислушиваться. Зарывшись в тоску самиздата, я вдруг находил то, что было оригинально и жутко, а она, убедившись, что автор – взлетевшая сетевая знаменитость, и окинув рукопись скептическим взглядом, пропускала её в печать.

Спустя несколько лет, пару кризисов и с десяток стрельнувших монстров, я ловко влез в ряды ведущих редакторов. Банковский счёт набух, авторы задышали свободнее, а Линда и не думала сопротивляться. Наши перепалки постепенно сошли на нет, и только их лёгкий, смутный отблеск порой лениво всплывал на совещаниях.

Мы не мешали друг другу, каждый занимался своим делом, и потому то, что она ЛИЧНО искала меня в моей зловещей литературной обители, написала мне странный и-мейл, САМА приходила К КЕЛЛИ, было, конечно, непросто представить.

– Ну, ну, заходи быстрее, – бросает Линда, шагая к своему столу. Она на меня не смотрит. – Стоишь как истукан.

Я чувствую запах сигарет, и мне жутко сжимает желудок; в горле клокочет срочное желание выпить, но я прячу его и осторожно перехожу порог.

– Истукан?

– Тебя почему нет на месте вовремя?

Стоукс, в отличие от той же Эшли, очень тяжело прочесть: никогда точно не знаешь, почему она злится. Дело, конечно, не в моем пустяковом двадцатиминутном опоздании; я вижу, что она упрямо старается зацепиться за что-нибудь, лишь бы не дать рвущему душу ропоту прорваться наружу. Щеки её бледны, пальцы тревожно перебирают бумагу.

– Что-то случилось? – спрашиваю я, зная, что Линда промолчит.

И она молчит. Молчит долго, упорно, не разжимая тесных белых губ и не глядя на меня. Если бы я не знал эту женщину, то предположил бы, что она смертельно напугана.

Но суровый дух Линды никогда ничего не страшился.

– Ты… – Мраморные губы еле шевелятся; дорогое скользкое платье замерзло. – Сядь.

Сердце глухо падает, пока я с видимой невозмутимостью подхожу к дубовому столу. В голове беспорядочно носятся трусливые мысли, и одна звучит чуть отчётливей остальных: меня не за что увольнять, я хороший мальчик. Мне на мгновение становится противно. Подожди, милая, а если бы и было за что?.. Разве побледнела бы ты так страшно?

Я молчу.

– Ты ещё не знаешь ничего, Скофилд?

– Нет.

– И никто, похоже, не знает, кроме меня. И хорошо, и пусть. – Она отчаянно старается совладать с собой и садится неестественно прямо. – Переполоха я нигде не заметила.

Так вот почему ты приползла к Келли сама. Что-то разнюхать, конечно.

Но что?

– Переполоха из-за?..

Маленькая пауза.

– А ты с мистером Карсоном близок особо не был, да?

– С Крисом-то?

Крутой редактор и дельный мужик, однако тот ещё кокаиновый выскочка, и я знаю, что ты неровно к нему дышишь, дорогая, и все в издательстве это знают.

Нашпигованная нервом, она цедит:

– С мистером Карсоном.

С мистером Женатый-Мужчина, хотя все в издательстве знают, что тебе плевать.

– Нет, не был.

– Тогда слёз лить не будешь, наверное? – выплевывает Линда, силясь звучать язвой, но только с головой выдавая себя. – Его ночью сбила машина. Насмерть сбила, сразу умер.