Хоть рыдай.

– У меня всё-таки есть работа, – продолжает она с тревогой в голосе. – Что, плохо вам, да? Конечно, вам плохо после вчерашнего. Я же принесла таблетку, почему вы её не берёте?

Я недоверчиво кошусь на белое ацетиловое озерцо на тумбочке и цежу:

– Мне бы зорекс и с десяток таблеток угля.

– У меня нет зорекса. Выпейте аспирин.

– «Выпейте»?

– Ну да, я же налила вам в… – Его взгляд падает на опрокинутый стакан. Лужица вокруг него бесцветно поблёскивает на полу в утреннем солнце. – Ох.

Я молчу; в груди воет не то вина, не то раздражение. По голове снова бьют наотмашь в истерике.

– Наверное, вы уронили, когда вставали.

Молчание.

Существо наклоняется, чуть согнув обнажённые ноги, поднимает стакан и обтирает его жёлтым рукавом.

– Ваше счастье, что не разбился, а то было бы не очень приятно.

Мне очень приятно.

Веющие полы халата касаются её колен, и передо мной мгновенно всплывает мой сумасшедший сон.

Я тут же замираю, уставив широко раскрытые глаза в лужу. Проясняясь, в воображении скачет и ночной поцелуй, и прозрачная сорочка, и зелёные трансглаза, и что-то неподвластное воспоминанию, но отчаянно теребящее взъерошенные мозги за ниточки. Чувство беспомощного кошмара снова наполняет меня.

Руки… Руки! Боже мой, он и так был бледный, а теперь совсем похож на мертвеца! Разве может кого-то так расстроить пролитая вода? Минуту назад был злющий как змея, а теперь словно увидел привидение.

– Давайте я вам ещё водички принесу, – говорит Шетти, выдержав долгую паузу. Я не отвечаю, и она уходит.

Мне хочется плакать. У меня дрожат пальцы. Я перепуган, перепуган этим раскрашенным недоумением, убежавшим на кухню; с нашей первой встречи прошли лишь сутки, а я уже потихоньку схожу с ума. Будто мало мне было переживаний, будто недостаточно слонялся я по каменной голове, охваченный тревогой. Нынче бонусом снится сутана, достойная Кинга, отчаянные девичьи вопли, напомаженный гордый любитель переодеваний, который трогает меня за член, и всё, ВСЁ дерьмо после маленькой сцены в борделе.

Морща лицо, я вспоминаю, что гладил его ладонь в обгаженном туалете перед тем, как отключиться, что стоял и пялился в его лучистые глаза, но КАКАЯ ЖЕ ЭТО ЧЁРТОВА пошлость. Ненавистная, отвратительная пошлость, которую проще забыть, чем принять. Я был пьяный в мясо, и этаноловые пары на минуту изнежили меня, хотя нет, НЕТ, давайте – к чёрту оправдания. Я просто хочу, чтобы этот мальчишка испарился. Мне уже не мерзко, не глупо, не стыдно, мне страшно, и я хочу, чтобы он исчез.

– Извините, мистер. – По ламинату шуршат мягкие тапочки. – Вы знаете, раз вы встали так рано, я хочу попросить вас…

Судорожно дыша, я впопыхах не могу попасть в рукав пиджака.

Пожалуйста, не смотри на меня, отойди.

– Он же мокрый!.. Куда в…

Пожалуйста.

– На улице ветер!

Рука Шетти сжимает мою, и я вскидываю на неё глаза. Внезапно пальцы её ослабевают; из блестящих губ вырывается дрожащее «gosh».

– Боже, – выплёвываю я, хватая её за борта халата, – отвяжись от меня, умоляю тебя. Чего ты от меня хочешь?

У неё сухие глаза, но в беспокойстве дёргающееся горло.

– Я ничего не хочу, мистер, но вы простудитесь, если вый…

– Какая к ЧЁРТОВОЙ матери простуда? О чём ты говоришь, парень? Что ты несёшь? Зачем ты притащил меня сюда?

Не ожидав такого, Шетти нечаянно роняет стакан, и от него отлетает стеклянный кусок.

– Бред сумасшедшего. – Я отпускаю её и сдёргиваю повиснувший на локте пиджак. – Принеси мне грёбаный бумажник, и я уйду.

Несмотря на то, что юноша напуган не меньше меня, повинуется он не сразу; с полминуты он, слегка согнутый, готовый к новому взрыву, стоит у широкого телевизора и во все глаза глядит на меня.

– Принеси!

– Хорошо, – отвечает он, торопясь к двери.

Я злюсь, я с досадой матерю его халат и нелепые тапки, я нервничаю, я боюсь, но почему, почему всё так сжимается внутри, когда это половое недоразумение смотрит на меня своими сухими глазами? Не стенокардия ли? Мой отец дохвастался ею до смерти, а я бы не хотел.

Стискиваю грудь, будто ища сердце. Нашёл – бьётся. Бьётся, скотина, и выдаёт меня тем, что жмётся не из-за наследственности, а от деревянного желания снова схватить Шетти за халат и долго-долго смотреть на неё, пока не найдётся хоть одна чёрная заноза, хоть одна маленькая причина, почему я тону в кошмарах, слышу то, что не должен, и окутан лихорадкой дежавю.