Я иду за Эшли медленно, не сводя глаз с её затылка. Иду, придерживая стены рукой; всё моё существо напряжено. В сумеречных потёмках она нечаянно спотыкается о скукожившийся пиджак и чуть не вскрикивает, приняв его за гоблина из-под кровати.

– О боже! Что это такое?

Я молча пожимаю плечами, наклоняюсь и уношу пиджак прочь.

Наспех одевшись и вернувшись, застаю Эшли за растерянным рассматриванием полуобгаженной раковины. Кухонный островок в хрустящей пыли; по одному из глянцевых шкафчиков течёт засохший не то кофе, не то виски. Смутно пытаюсь припомнить, когда бедняжка была у меня в последний раз; была ли вообще? Была, кажется. Да, да, через пару недель от пресловутых похорон мы снова пили вместе, но уже здесь. В тот вечер моя кухня

да и я

выглядела гораздо, гораздо аккуратней. Теперь всё по-другому.

– Что будешь?

Она чуть вздрагивает, как от щелчка по лбу, и оборачивается.

– Лу, а здесь вообще можно находиться без вреда для здоровья?

Я слабо улыбаюсь, притворившись, что оценил шутку и вовсе не замечаю бешеной тревоги в её глазах.

– Можно. Я же жив.

– Тогда я буду чай.

– Садись.

Эшли послушно садится за островок, целомудренно положив руки на колени. Она старается не пялиться на меня, и я вижу, с каким трудом ей это даётся. Понимаю, моя хорошая. Да, теперь, слегка отстранившись от ночных и утренних переживаний, я могу с горечью признаться самому себе: я выгляжу как дерьмо. Потускневшее отражение в кухонном шкафчике ужасает: от дневного спанья неистово дёргается чёрный глаз, жёсткая щетина переползла на шею и торчит иглами, взъерошенные волосы посерели от грязи и масла. Воистину, я достиг великого. Теперь мой внешний вид совершенно и полностью соответствует внутреннему. Мог ли лорд Байрон похвастаться тем же?

– Чем вы занимались? – спрашиваю я, приподнимая чайник дрожащими руками. – Как Фрэнки?

– У Фрэнки ночью температура чего-то вскочила, и я отвезла его к маме. Он… может, прихватил какую-то заразу в детском саду.

– Малыш заболел?..

Вот тебе на.

Она прерывисто выдыхает.

– Ничего серьёзного. У него всего-то горло прихватило и разболелась голова. Мама его мигом вылечит, да и она… она вообще давно хотела повидаться.

Ну да, и ты выбрала именно это больное время, чтоб отвезти ребёнка к матери. Ты сама, солнышко, говорила мне, как ненавидишь её упреки, её вечное тревожное покачивание головой в знак порицания. Думаешь, я поверю, будто бы ты добровольно отвезла к ней захворавшего Фрэнки? Нет, нет, тебе пришлось избавиться от него. У тебя тоже сумбур в голове, сумбур.

– Ему будет полезно переменить обстановку, – шутливо отвечаю я, поворачиваясь. Эшли поднимает глаза. – Ведь миссис Итон живёт где-то в окрестностях, не в городе?

– Да, да.

– Ну вот и подышит свежим воздухом. Озеро там… Полезно, полезно. А то один сад да мама.

– Конечно, я и сама так думаю, – с охотой подхватывает она, не сводя с меня безумных глаз, и вдруг разражается громкими рыданиями. Я молча протягиваю к ней руки и прижимаю маленькую головку к своей груди. Глажу её и шепчу чепуху в брезгливой нежности. Моя хорошая, моя хорошая. Ну да, сделала глупость, все делают, все делают какую-то бесовщину каждый день, и ничего, живут же.

Я ждал её слёз и был к ним почти готов, но и у меня отчего-то больно дёргается сердце. Мне до трепета жаль чувства Эшли, а больше всего – того, что я никогда не смогу полюбить её с такой же силой.

– Лу… – бормочет она, силясь отстраниться и взглянуть на меня. – Ты простишь меня?

– За что?

– За то, что я…

Свежие слёзы обрушиваются на неё, перебивая. Они теснят ей грудь, рвутся наружу, и ей откровенно больно их сдерживать, поэтому бедняжка падает обратно в мои руки. Я не сопротивляюсь. Через несколько минут она привстаёт снова.

– Я думала, думала… – выдавливает она, размазывая солёную воду по лицу, – что ты тоже любишь меня, но боишься признаться и мне, и самому себе. Я думала, что всё понимаю, Лу, представь? – В эту секунду её горящие, измученные глаза встречаются с моими. – Думала, что в тебе играет какая-то гордость, что-то как бы такое, чего не объяснишь, думала, что ты погряз в какой-то грязи и тебе нужна помощь… чтобы выбраться. Мне казалось, я могла помочь тебе. Ты так полюбил Фрэнки… Когда ты ляпнул ту дрянь про бордель, я чуть с ума не сошла. Я подумала, что ты мне врёшь, чтобы отвязаться, чтобы скрыть то, что чувствуешь, а ведь это просто-напросто значило, что я тебе не нужна. Не нужна, да?

Она уже на меня не смотрит, только тихо гладит по спине вспотевшей рукой. Я молчу, но Эшли, кажется, вовсе не ждёт ответа.

– Ты отвезёшь меня завтра к подруге в ателье?.. Мне туда очень нужно, а деньги на дорогу я последние потратила сегодня.

– Отвезу. Во сколько?

– После обеда, часа в три. – Сдержанно всхлипывая, она прижимается ко мне. – Хорошо?

– Хорошо.

Вырвись у неё ещё хоть слово, и я упаду, упаду перед ней на колени, прося прощения, растаю и соберусь обратно, поведу к алтарю, воспитаю всех детей, что она мне родит, забью Оскара насмерть – сделаю всё, лишь бы она больше не рыдала мне в пижамную кофту. Но слово не вырывается, Эшли молчит, и её слезы тоскливо, горько утихают. Только руки тесно сжимают ткань на спине, ещё держа меня, не отпуская.

Едва за Эшли захлопывается дверь, я закрываюсь в спальне и ненадолго впадаю в тяжёлую задумчивость. Что же мне теперь делать, моя хорошая? Твоё дело – поплакать, разорвать мне душу и уйти, не прикоснувшись к чаю, а моё?

А моё – сидеть на холодном стуле, спустив руки-верёвки меж колен и думать, думать. Как расценивать твой приход? Как «последнее пожатье рук»? А как быть с твоими слезами? Была ли это попытка поглубже уязвить меня в отместку? Вышло, Эш, получилось, но ты этого не узнала и не узнаешь. И ведь как сильно!