Прямо за тем местом, где я стояла, что-то разбросано, и я нагибаюсь, чтобы подобрать. Это дохлые муравьи, древние, высохшие. Я кладу их себе в карман.

Дробь шагов в мою сторону, перестук – я выпрямляюсь – приближается ко мне из-за угла, все ближе. Я выставляю руки, чтобы схватить ее, закрываю глаза, свищу ей по восходящей, как она свистела бы мне торжественную песню. Я и не думаю бояться, только не теперь, не в такой момент. Тишина. Я открываю глаза. Там никого. Я огибаю угол, чтобы взглянуть на следующий участок застенка, но там пусто. Нет даже – я смотрю вниз – следов в пыли. И вот тогда меня охватывает страх, и я шарахаюсь назад, врезаюсь в перегородку, нагибаюсь, чтобы протиснуться, сплошь локти и колени, сплошь Июль и ни чуточки Сентябрь, с ее хамоватой, скалозубой удалью.

Сентябрь стоит в коридоре, уперев руки в бедра, глядя мне в глаза. Я гляжу на ее ноги, пытаясь различить пыль, но черные носки на ней чистые.

Фигово ты в прятки играешь, говорит она. Посмотрим что-нибудь?

Мы валимся на диван, я чувствую щекой горячее дыхание Сентябрь, с долей металла. Я касаюсь ее пальцев и плеча, глажу по лицу. Она уворачивается, недовольно мычит на телепрограмму. Передачи о природе мы смотрели столько раз, что я могу пересказать их с закрытыми глазами. Я сажусь ровнее.

Как ты это сделала за стенами? Говорю я.

М?

Ты не слушаешь?

Она утыкается мне в плечо.

Как ты так быстро вылезла из-за стены?

Она поднимает голову и смотрит на меня, прищурившись, так что зрачки превратились в узкие щелки. Вылезла из-за стены? Не тупи, Июль.

Ты знаешь, о чем я. Через сушильный шкаф с отставшей доской. Там ты пряталась.

Нет, не там.

Да, там. Я тебя слышала, а потом ты пропала. Мне было страшно.

Она моргает. Ее кожа в свете телевизора похожа на болото. Она облизывает губы. Я пряталась не там, Июль-пчелка. Ты меня нашла; не помнишь? Я была в постели. Не самое удачное место. В этом доме трудно играть в прятки. Может, в другой раз поиграем на дюнах.

Я смотрю ей в лицо, и она смотрит на меня не мигая. Назревает спор, я вижу ее морщинку упрямства, говорящую, что она не отступится, значит, придется мне. Я никогда не была хорошей врушкой, чего нельзя сказать о Сентябрь. Когда мы были маленькими, она брала с меня обещание никому не рассказывать, но я всегда раскалывалась. Это ты взяла монеты? Спрашивала мама. Это ты подожгла туалетную бумагу? Это ты закопала конец бельевой веревки? Я отвечала «Нет», но моя шея начинала гореть, и я заикалась. Один раз учительница отвела меня в сторонку и спросила: «Это Сентябрь заставляет тебя делать, чего ты не хочешь?» И я сказала: «нет нет нет нет», но под этими «нет» было, может быть, о чем я думаю только в случаях вроде этого.

Ты права, я просто забыла. Мне приснился сон, и я все перепутала.

Она улыбается мне и поворачивает мою голову, чтобы заплести мне волосы пучками, торчащими, как рожки.

Сентябрь идет спать, но мне не спится. Ночью дом другой. Я не включаю нигде свет и брожу, натыкаясь на стены, отскакивая от мебели. Ничто, я уверена, не на своих местах, не как днем. Мои глаза постепенно привыкают, я начинаю различать очертания вещей. Вон диван, вон книжные полки, вон дверь в кладовку или кухню.

Я выпиваю залпом четыре стакана воды. Я проверяю все карманы пальто, висящих у входной двери, и нахожу три пуговицы, немного мелочи, кусочки ткани, галеты. Я раскладываю это на полу концентрическими кругами, а потом убираю все в холодильник в порядке убывания, от самого крупного к самому мелкому. Свет из холодильника выхватывает часть комнаты, все размыто в темноте, и иногда я как будто различаю движение там, где совсем темно. У меня зудят глаза, и я закрываю холодильник и ползу по полу, лицом вверх, выгнув локти, точно краб. Я прислоняюсь к стене и задираю ноги, и стою вверх тормашками сколько могу, пока вся кровь не приливает к голове.

Я иду в ванную. Мама там прибирается, когда мы не видим, пахнет отбеливателем, хотя углы чумазые и кран у основания зарос налетом, а слив в ванной опутан чем-то темным и вьющимся. Я смываю воду в унитазе и стою перед зеркалом. Уставилась на себя и жду, чтобы что-то случилось, и вот, медленно, оно случается. Я становлюсь похожей на Сентябрь, как никогда раньше. Черты моего лица превращаются в ее черты, мои глаза светлеют и сужаются, их взгляд так похож на ее взгляд. Она уставилась на меня из моей шкуры, словно вор, пойманный на месте преступления. В зеркале я вижу, что пятно на моей руке увеличилось, растянувшись почти от локтя до запястья. Сентябрь носит меня, как пальто.

Я иду на кухню и роюсь в шкафу. По углам окна вставлены лезвия, и я вынимаю одно.

Назад в ванную. Пятно на руке морщинистое, кожа шершавая, как старый пластырь. Я провожу по нему большим пальцем. Провожу лезвием и всаживаю его в предплечье. Кусочек кожи отходит. В ушах у меня звенит. Я веду лезвие дальше, усиливая нажим, внизу кожа нежная, точно творог, слазит большим, клейким лоскутом, с трудом отставая от плоти под ним – желтоватой, нездоровой, вонючей, морщинистой и рябой, местами белесой, вместе с кожей отходят волоски. Я не чувствую боли, а затем чувствую. Я слышу, как кто-то что-то кричит, они кричат: «Что ты делаешь? Сентябрь, что ты…»