Шрифт:
А здесь, в жёлтой воде Хуанпу, стоял пароход с длинными ящиками и всем углём Шанхая — и ждал, я был уверен, того же самого.
Консул, когда я изложил ему пудунский расклад, потемнел лицом, но развёл руками: доказательств нет, флаг английский, трогать нельзя — нота выйдет не японцам, а нам.
— Тогда хоть глядите за ним, — сказал я. — Пароход с минами. Когда снимется, куда возьмёт лоцмана, сколько примет воды. Всё — в Чифу, консулу, для передачи по назначению.
Консул записал — разборчиво, нумеруя пункты, как опись, — и, дописав, промокнул лист и уложил его в папку, куда обыкновенно ложились только запросы о наследствах да жалобы шкиперов.
Снимались мы ночью, за три часа до конца разрешённого срока.
Уголь лежал в ямах и мешками по палубам; «Манджур» проводил нас, выстроив команду во фрунт вдоль борта, без единого звука — интернированным салютовать не положено, и они просто стояли, сняв фуражки, пока мы проходили. Их командир на крыле мостика держал руку у козырька, пока мимо не прошёл последний. Я ответил тем же.
У бара нас ждали — как я и рассчитывал. Мористее маяка, за кромкой территориальных вод, ходили переменными курсами два дыма: те самые, вежливые, из дозорной завесы. Серый катер с художником не зря считал заклёпки: нас выпускали в заранее расставленные ворота.
Только выходили мы не в ворота. Слух, пущенный по Пудуну с вечера, стоил три рубля. Консул его благословил.
Южным фарватером, с утренней водой, из Вусуна вышел английский пакетбот. Останавливать британскую почту накладно: нота вышла бы уже не нам. Но проверить дым они были обязаны.
А мы снялись тремя часами раньше, в самую глухую воду. И ушли северным рукавом. Пакетботу он мелок. Миноносцу — в самый раз. Промеры этого рукава Одинцов третий день снимал с лоцманских карт, пока весь рейд смотрел, как мы грузим уголь. Шли самым малым, с вешки на вешку. Лотовые роняли сажени себе под нос.
Одинцов держал карту под фонарём, прикрыв полой от берега. Читал вслух: на этом колене — две сажени с половиной.
Лот дал две.
Через кабельтов — полторы.
— Сколько по карте? — спросил я.
— Две с половиной.
Вешка стояла, где ей положено. Банка под ней — нет: она ходит с водой, а бумагу сняли, когда она лежала иначе.
Потом стукнуло.
Не удар. Вздрог. Будто корабль снизу приняли на ладонь.
— Стоп машина!
Телеграф лязгнул. Машина стала.
— Задний малый.
Винты взяли со дна муть. Жёлтая вода за кормой сделалась совсем глиняной. Корма пошла. Сошли.
— Стоп.
Стало тихо. Слышно было, как за кормой сбавляет ход мателот.
— Ваше благородие. Промер мой.
Одинцов был сер лицом даже под фонарём. Карту он подал сам, не дожидаясь.
Впереди рукав. По карте — две с половиной. По лоту — полторы и меньше.
Позади ворота. В воротах два дыма.
Считать было нечего.
— Карту в карман, — сказал я. — Идём по лоту.
Упрекать было некого: бумагу Одинцов снял верно. Факт из неё сделал я.
Дальше шли числами. Полторы. Полторы. Сажень с четвертью. Сажень с четвертью. Я не дышал. Полторы. Две.
Гаврилов стоял на штурвале четвёртый час. Руки лежали на спицах свободно. Правил в четверть спицы, не больше.
К исходу часа рукав выпустил нас в тёмное, чистое, глубокое — и берег Китая начал отставать.
Дымы за кормой остались стеречь пустое место. К утру они разберутся, к полудню доложат. До Камрани оставалось шестеро суток хода.
Лобов, сдав погрузку, доложил итог по-своему: ямы полны, мешков по палубе на двое суток сверх, у манджурцев рука лёгкая. И прибавил, помолчав, в сторону убегающего назад тёмного берега:
— Хороший корабль, вашбродь. Стоит год, а держит себя, как в кампании. Команда — золото, только глаза у всех голодные. Нам бы их голод — да в наши ямы, заместо кардифа.
Той же ночью, на вахте, я дописал в книжку под пятью фамилиями шестую строку. Не имя — приметы, все, что набрались за три порта: торгуется, как чиновник, — не о цене, о сроках; сахар грызёт передними зубами; сапоги морские, без блеска; срок всему ставит один — май. Май значил эскадру. Пустых строк я больше не держал.
Глава 5
Двадцать тысяч миль
Вода поменяла цвет на шестые сутки. Жёлтый след Янцзы отстал в первую же ночь, зелень Формозского пролива смыло на третьи, а здесь, южнее, море сделалось густо-синим, стеклянным по гребням, и в полдень от него ломило глаза. Солнце стояло почти над клотиком, и из палубных пазов выступала смола и липла к подошвам.
— Как в бане, только веника не дали, — доложил Лобов, поднявшись на мостик с камбузной пробой. — Чай велел давать горячий. От горячего потеешь правильно, а от тёплой воды — квёло.