Шрифт:
— Отличная идея, — говорю я. — Ты все еще читаешь ее книги?
Я знаю, что брат с Грейс часто читали их ей, когда она была младше, но не уверена, как у них с этим сейчас, когда я уже съехала.
Она тут же кивает.
— Да, я их люблю. Моя любимая — про моих дедушек.
Пересказ истории усыновления Грейс занимает особое место и в моем сердце.
— А ты знала, что она написала эту книгу для меня?
Глаза Лайлы расширяются.
— Да ладно.
— Ага.
Грейс написала свою книгу об усыновлении вскоре после того, как я в детстве начала ходить к психологу, чтобы показать мне, что я не одна и что она понимает, через что я прохожу. Это была ее первая книга в жанре библиотерапии, и я помню, как она говорила, что этот новый поворот в карьере ощущается правильным. Настолько, что с тех пор она и не переставала писать такие книги.
И так же, как ее истории изменили мою жизнь и повлияли на Лайлу, я уверена, они достигли множества других детей, которым это было нужно.
После ужина племянница кладет голову мне на колени, а мои пальцы перебирают ее светлые волосы.
— Наверное, логично, что это моя любимая книга, — тихо говорит она, — потому что ты мой самый любимый человек, Мэддси.
Не плачь, не плачь, не плачь.
— Ты тоже мой самый любимый человек.
Я легонько тыкаю ее в нос и получаю в ответ хихиканье.
— Ты думала о том, чтобы, когда вырастешь, писать книги, как мама?
Она поджимает губы, раздумывая.
— Не знаю. Мне вроде не очень нравится писать, но я хочу помогать людям, как она.
Она впервые говорит мне об этом, и мне становится интересно.
— Людям вообще?
Она пожимает плечами.
— Пока не знаю. Но, наверное, детям.
Она тыкает меня в живот.
— Как та женщина помогла тебе.
Для Лайлы не секрет, что я ходила к психологу. Со временем, когда она подросла, ей стало любопытно. Брат сказал ей, что, когда я была ребенком, бабушка заболела и не могла обо мне заботиться, а папы не стало. Потом Грейс спокойно объяснила ей, что такое терапия и зачем она мне была нужна.
Вместо того чтобы счесть это странным или пугающим, Лайла засыпала меня вопросами о том, каково это — рассказывать все свои секреты незнакомцу и как человек, который тебя не знает, может так сильно помочь. Ее это всегда завораживало.
— Помогать людям, особенно детям, — работа для очень особенных людей. А раз ты самый особенный человек, которого я знаю, я уверена, у тебя это отлично получится и ты многое изменишь, — говорю я, продолжая гладить ее по волосам.
Она смотрит на меня большими, любопытными глазами.
— Ты правда так думаешь?
И с полной уверенностью я отвечаю:
— Я это знаю, Ли. Ты умная и у тебя огромное сердце — ты можешь все, что задумаешь. Никогда в этом не сомневайся.
Позже тем же вечером, когда она тихонько сопит у меня на коленях, а на фоне все еще идет мультфильм, я решаю набраться смелости Лайлы и беру телефон. Потому что есть кое-что, что я мечтала сделать весь день, и больше ждать не могу.
Я: Я соврала. Я не хочу быть с тобой только одну ночь.
Его ответ приходит почти сразу.
Джеймс: Похоже, мы оба ужасные лжецы.
Глава 28
Мэдди
По какой-то причине, которую я до сих пор не могу понять, в следующую пятницу вечером я оказываюсь не на смене в пабе Моники, как изначально планировала, а на роскошном гала-вечере в театре.
Гала-вечере, устроенном Балетом Норкасла.
Если бы меня ущипнули, я, наверное, даже не почувствовала бы.
В темно-синем платье в пол, которое облегает меня во всех нужных местах — по словам Джеймса, не моим, — и в бежевых туфлях на невысоком каблуке (потому что моя лодыжка все еще не самая крутая стерва в городе), можно было бы подумать, что я отлично вписываюсь, но…
Наверное, не совсем.
На чьем бы лице ни задерживался мой взгляд, на каком бы платье или дорогом костюме, в некоторых из этих людей есть что-то такое, что просто…
Мне неприятно это признавать, правда, но от них у меня странное чувство.
Вот.
Это сложно объяснить. Такое уже случалось однажды, в старшей школе, когда мои подруги влюбились в новенькую — девушку из Чикаго — и возвели ее на какой-то пьедестал. Поначалу я, конечно, была дружелюбна, но что-то в ней вызывало у меня странное ощущение. Ничего конкретного — она была смешной и очень милой со всеми, — но это ощущение никуда не девалось. Когда я сказала об этом, подруги решили, что я сошла с ума — и просто ревную, — так что в итоге я отмахнулась от этого.
Через два месяца мы узнали, что она оскорбляла каждую девушку в нашем классе в своих закрытых аккаунтах в соцсетях. Такие дела.