Шрифт:
Двенадцать лет назад я пообещал себе больше никогда не опускать стены.
Двенадцать лет назад, когда меня заставили собирать себя заново с самого фундамента, я дал клятву никого не впускать, пока не исцелюсь. А исцелился ли я?
Любовь и отношения никогда не были для меня в приоритете. Старший брат и бывшая девушка позаботились о том, чтобы так и оставалось.
Годами родители пытались вразумить меня — вероятно, ради мира в семье. Они подталкивали меня к терапии, и какое-то время она помогала, но я упрямо считал, что дальше справлюсь сам. Я ошибался.
Возможно, мне стоит повзрослеть и все-таки записаться на сеанс. Потому что Мэдди…
Черт. Опять.
Я не могу перестать думать о ней, даже когда твержу себе, что все это закончится лишь разбитым сердцем.
Хуже всего то, что я не хочу переставать ее видеть, целовать, дарить ей удовольствие, слышать этот смех, который сводит меня с ума.
И каждый раз, когда я убеждаю себя, что все — вот сегодня все полетит к черту, этого не происходит.
Я не понимаю, чему больше рад — облегчению или разочарованию.
В довершение этого бардака, в который в последнее время превратилась моя жизнь, Эндрю снова написал мне вчера вечером, попросил встретиться. Я не ответил.
Голова вот-вот взорвется. Мне нужно ненадолго уехать, сбежать от этого города, от этой вечной головной боли — пусть даже всего на пару дней. Но по какой-то причине каждый раз, когда я думаю о том, что не увижу ее, внизу живота оседает тяжелый ком.
Я пообещал Мэдди, что не оставлю ее, и хотя поездка на выходные в мой домик у озера не означает, что я ее бросаю, я совсем не хочу ехать один. Совсем. И это проблема — самая большая из всех, что у меня когда-либо были. Потому что за все свои тридцать один год я ни разу не чувствовал потребности быть с кем-то.
Когда растешь со старшим братом, которому на тебя плевать, ты учишься быть самостоятельным, если хочешь выжить. Эти привычки перешли со мной во взрослую жизнь, и мама всегда говорила, что это хорошо: значит, я не буду влезать в токсичные отношения или дружбу. Мне хватает самого себя, мне хорошо, я целый и самодостаточный, и все же…
Мои мысли прерывает знакомая шатенка, идущая к машине. Она улыбается — и туман в голове рассеивается в одно мгновение.
Меня должно настораживать, что она имеет надо мной такую власть после десяти лет, в течение которых я выстраивал защиту вокруг сердца.
— Полагаю, сегодня все прошло хорошо с девочками? — спрашиваю я, выезжая с парковки у нового места работы Мэдди. Она все еще берет смены в пабе Моники, но сегодня вечером она только моя, и я собираюсь дать ей понять, как сильно скучал.
— Я думала, эта работа мне не понравится, но вот мы здесь, — признается она, и счастье светится у нее на лице. — Мы уже обсуждаем, чтобы после этого месяца удвоить мои часы.
Гордость разливается по груди.
— Я знал, что тебе понравится. А как ты смотришь на возвращение к танцам?
Одной рукой я держу руль, другой кладу ладонь ей на бедро, и через мгновение ее пальцы переплетаются с моими.
— Странно. Я думала, будет горько-сладко, но… — она пожимает плечами. — Я настроена оптимистично. Думаю, преподавание пойдет мне на пользу, даже если это не совсем то, что я представляла сразу после балетной школы.
— Твоя лодыжка полностью восстановится, — не раздумывая, я подношу ее костяшки к губам. — Прости, что это занимает больше времени, чем тебе хотелось, но я горжусь всем, чего ты добиваешься.
Восхищение распускается в груди и цепляется за сердце каждый раз, когда я на нее смотрю. В жизни я восхищался разве что родителями и парой футболистов. И уж точно никогда — кем-то настолько моложе меня.
Нежный румянец заливает ее щеки.
— Ты очень мне помогаешь, — почти смущенно говорит она. — Ты дал мне смелость и тот толчок, который был нужен.
— Это все ты, Мэдди. В тебе это всегда было.
— Да, но ты помог мне это вытащить, — настаивает она, и я не буду врать: это наполняет меня мощным приливом уверенности.
После травмы я бросил колледж и никогда не думал, что вернусь. Я не видел смысла в жизни, не мог найти цель, а потом брат сжег и то, что осталось. Месяцами я валял дурака в доме родителей, жалел себя и заглушал тоску выпивкой, пока отец наконец не сорвался.
Он дал мне неделю, чтобы привести себя в порядок, иначе я буду спать на улице.
И я привел. Я взял себя в руки.
Когда мы подъезжаем к ее дому, я жду в машине, пока она собирается, стараясь не думать обо всем, что сейчас происходит в моей жизни. Не выходит.