Шрифт:
За этот месяц многое изменилось, и многое не изменилось.
Агентство «Белая лента» жило. Зоя Петровна приняла ещё одиннадцать заявок, итого двадцать, и мы взяли на работу девочку-ассистентку, Дашу, студентку, худенькую, в очках, которая в первый же день разбила чашку, а во второй починила Бориса, сказав, что у него засорился клапан. Борис больше не пел. Зоя Петровна сказала, что ей его не хватает. Фикус выпустил седьмой лист. Мы его наконец начали поливать.
Деньги второй половины за свадьбу, которой не было, Вера Павловна перевела мне полностью, хотя половина подрядчиков не понадобилась. Я хотела вернуть. Она сказала: «Это моё условие». Я сказала, что это уже четвёртое её условие за два месяца. Она сказала, что у неё их много и все они хорошие. Я не стала спорить. Я раздала долги. Все. Последние. «Пиону», «Шатру», за аренду. Впервые за три года денег у меня на счёте было больше, чем долгов.
Макс приходил каждый день. Или почти каждый. После работы, в семь, в восемь. Иногда с пакетом из магазина, иногда с пирогом от мамы, иногда просто так. Он сидел на моей шестиметровой кухне, задевая головой абажур, и пил чай из маминого чайника со свистком, который больше не будил соседей, потому что Макс снимал его с плиты за секунду до свистка. Он читал Мише на ночь про ледокол «Ленин» и путал ударения, и Миша его поправлял. Он чинил у нас всё, что ломалось, а ломалось у нас всё, и розетку в ванной, и дверцу шкафа, и кран на кухне, который тёк три года.
Первые две недели он не оставался на ночь. Он уходил в одиннадцать, как семь лет назад, когда я его выгоняла, и стоял на площадке за дверью, недолго, секунд двадцать, а потом шёл вниз. Мы целовались в прихожей, у вешалки, которую он задевал плечом, долго, как подростки в подъезде, и каждый раз он отрывался от меня первым, смотрел, и уходил. Я знала почему. Он ждал. Он ничего про это не говорил, но я и так понимала: торопить меня он больше не будет никогда. Он ждал, пока попрошу я.
Я попросила в середине июля. Была гроза, такая же, как в Городце, пришедшая с Волги без всякого прогноза. Миша давно спал. Макс стоял в прихожей, уже обутый, смотрел в окно на лестничной клетке, по которому хлестал дождь, и сказал: «Ну, я пошёл». А я сказала: «Останься».
Одно слово. Я ни о чём не просила семь лет. Ни отца, ни Макса, ни маму, ни банк. Я этим гордилась, как гордилась мама. А тут стояла в прихожей в старой футболке и просила, и голос у меня дрожал, и мне не было стыдно ни капли.
Он долго смотрел на меня. Потом медленно разулся и поставил ботинки у стены. Носками к стене.
Утром Миша вышел на кухню в пижаме с белыми медведями, увидел Макса у плиты, в моей футболке, которая была ему мала на три размера, жарящего сырники на моей сковородке, и сказал: «О. Папа. А ты что, у нас ночевал?» Макс сказал, что ночевал. Миша подумал, сказал: «Логично», и сел есть сырники.
Кофе Макс в то утро сварил в медной турке с Мытного рынка, которую привёз мне на следующий день после «Чайки». Корицы было чуть-чуть больше, чем надо. Я ему так и не сказала.
Однажды, в середине июля, он сказал, что хочет помочь. Деньгами. Для Миши. Шесть лет, сказал он. Шесть лет я ничего не платил. Это не подарок. Это долг.
Я долго молчала. Потом сказала:
— Хорошо.
Он посмотрел на меня удивлённо.
— Хорошо?
— Хорошо. Для Миши. Открой ему счёт. На его имя. На учёбу, на что надо. Я не буду трогать. Это его.
— А тебе?
— А мне не надо. У меня теперь очередь, Макс. Двадцать свадеб. Зоя Петровна говорит, мы скоро переедем из подвала. На первый этаж. Где окна выше щиколоток.
Он засмеялся. Потом перестал.
— Ты попросила, — сказал он. — Ты взяла. Ты раньше никогда…
— Я знаю. — Я пожала плечами. — Я научилась. У тебя на кухне. То есть у себя на кухне. Когда ты сидел на полу. Оказывается, взять помощь не страшно. Страшно не взять. И потом всю жизнь гордиться, что не взяла.
Он смотрел на меня долго. Потом сказал:
— Твоя мама так жила.
— Да. Двадцать лет. Ни разу не попросила. — Я помолчала. — Я ей позвонила на прошлой неделе. В Кстово. Рассказала всё. Про тебя, про Мишу, про Алину. Знаешь, что она сказала?
— Что?
— Она сказала: «Катя, я двадцать лет гордилась, что ничего у твоего отца не прошу. А он, оказывается, всё это время хотел дать. Он мне писал. Каждый год. Я письма не читала, выбрасывала. А он присылал тебе платья, потому что больше ничего не мог». — Я помолчала. — Она плакала. Первый раз на моей памяти. Сказала, что поедет к нему. В Москву. Он болеет, оказывается. Давно. Она узнала от общих знакомых, полгода назад, и не поехала. А теперь поедет.
Макс ничего не сказал. Он просто положил свою руку поверх моей на столе. Как тогда, в агентстве, после Ламова.
Двадцатого июля, в воскресенье, он написал мне утром: «Можешь вечером приехать на Ковалиху? Одна. Миша пусть побудет у мамы, она его ждёт, пирог печёт».
Я смотрела на это сообщение долго. Ковалиха. Двадцатое июля. Он сказал в письме: «Я буду ждать твоего звонка до двадцатого июля».
Я написала: «Во сколько?»
Он ответил: «В семь».
Я отвезла Мишу на Белинского в шесть. Вера Павловна открыла дверь сама, в фартуке, и из квартиры пахло капустой и тестом. Миша сразу убежал на кухню, к пирогу, и баба Шура, которая сидела на кухне с чаем, сказала ему: «О, Ветров маленький пришёл». Миша сказал: «Я не Ветров, я Зимин». Баба Шура сказала: «Это пока».