Шрифт:
— Кать. Можно я тебя приглашу на свидание?
Я засмеялась.
— Мы что, подростки?
— Мы не были на свидании семь лет, — сказал он серьёзно. — Я не хочу, чтобы мы просто начали жить дальше, как будто ничего не было. Как будто это продолжение. Это не продолжение. Это сначала. Я хочу сначала.
Я перестала смеяться.
— Куда?
— Сюрприз.
— Я организатор, Макс. Я ненавижу сюрпризы. Я их делаю за деньги.
— Тогда тем более, — сказал он. — Суббота, восемь вечера. Мама возьмёт Мишу. Она уже согласилась. Надень что-нибудь тёплое. На воде будет ветер.
На воде. Я поняла, куда, раньше, чем он закрыл за собой дверь.
В субботу я перемерила всё, что было в шкафу. Это заняло сорок минут, а в шкафу было немного. Синее льняное платье я отбросила сразу, в нём я была гостьей на свадьбе, которой не было. Белую рубашку отбросила, в ней я была организатором. Джинсы с футболкой отбросила, в них я была мамой. В итоге я надела старое платье, зелёное, в мелкий белый цветочек, которое купила лет девять назад на распродаже и надевала два раза. И голубую кофту поверх. И кеды. И распустила волосы. И долго смотрела на себя в зеркало, и не узнавала, и это было хорошо.
Миша, которого Макс должен был забрать к Вере Павловне, сидел на табуретке в прихожей со своим рюкзаком и смотрел на меня.
— Мам, ты куда?
— На свидание.
— С дядей Максимом?
— С ним.
Он подумал.
— А свидание это что?
— Это когда люди идут куда-нибудь вдвоём, чтобы поговорить. И чтобы никто не мешал.
— А я мешаю?
— Нет, зайчик. Просто иногда взрослым надо поговорить без детей.
Миша кивнул с пониманием.
— Как вы тогда на полу на кухне, — сказал он. — Ночью. Только чтобы я не проснулся.
— Примерно так.
— Ладно, — сказал Миша. — Только недолго. Бабушка Вера обещала пирог, а без вас неинтересно.
Причал был у Речного вокзала, у Нижне-Волжской набережной, и «Чайка» стояла там же, где стояла десять лет назад. Я узнала её издалека. Маленький, двухпалубный, белый с голубой полосой, с облупленной трубой и с названием на борту, написанным от руки, неровными буквами, которые кто-то подновлял каждую весну. Она стала ещё старее, ещё облезлее, и на корме у неё висел спасательный круг, перевязанный изолентой. Но это была она.
— Она ещё ходит? — спросила я.
— Ходит, — сказал Макс. — Я узнавал. Капитан тот же. Ему восемьдесят один. Сказал, что будет ходить, пока не утонет. Либо он, либо она.
Капитан, сухонький старик в фуражке, стоял у трапа и проверял билеты. Он посмотрел на Макса, на меня, и сказал: «Наверх идите. Там лучше». Мы пошли наверх.
На верхней палубе было человек двадцать. Туристы, пара пенсионеров, компания студентов с гитарой, девушка с собакой. Мы сели на скамейку у самой кормы, у перил, где было меньше людей и больше ветра. Макс накинул мне на плечи свою куртку, не спрашивая. Я не стала спорить.
«Чайка» дала гудок, хриплый, простуженный, и отошла от причала, медленно развернулась, и пошла вверх по Волге, к стрелке, к Кремлю, к мосту. Город поплыл мимо нас: набережная, Чкаловская лестница, красные стены Кремля над откосом, «Откос» с белыми колоннами, освещёнными снизу прожекторами. Я смотрела на «Откос» и не чувствовала ничего, кроме лёгкого удивления, что он такой маленький, если смотреть с воды.
— Можно я начну? — сказал Макс.
— С чего?
— С того, о чём мы не говорили. Мы ни о чём не говорили, Кать. Мы говорили о Мише, о маме, о кране. Мы ни разу не говорили о том, что было с тобой семь лет. И со мной.
Я посмотрела на него. Он сидел, наклонившись вперёд, упёршись локтями в колени, и смотрел на воду.
— Начни, — сказала я.
Он помолчал. Потом коснулся пальцем шрама на скуле. Тонкого, белого.
— Это Ямал, — сказал он. — Вторая зима. Минус сорок восемь. Мы ставили металлоконструкции на складе, кран поднимал балку, а трос лопнул. Сталь на морозе хрупкая, я тебе рассказывал. Трос хлестнул, как кнут. Мимо меня. Вот так. — Он провёл пальцем по шраму. — Два сантиметра левее, и глаза бы не было. А пять сантиметров, и головы. Я лежал на снегу, кровь текла, мужики бежали ко мне, орали, а я лежал и смотрел в небо, там сияние было, зелёное. И знаешь, о чём я думал?
— О чём?
— О тебе. Не о маме. Не о том, что могу умереть. О тебе. Я подумал: если я сейчас умру, она даже не узнает. Никто ей не скажет. Она будет думать, что я где-то живу и мне на неё наплевать. А мне было не наплевать. Ни одного дня.
Я смотрела на его шрам. «Чайка» шла мимо стрелки, и внизу, в темноте, две реки, коричневая и синяя, сливались в одну, но в темноте их цвета было не различить.
— Твоя очередь, — сказал он.
Я долго молчала.
— Я рожала одна, — сказала я наконец. — Ты знаешь. Двадцать часов. В пятом роддоме, в палате на шестерых. Мама была на смене, не могла приехать. Алина приехала на следующий день, с цветами и с пакетом мандаринов. Хотя мандарины кормящим нельзя. — Я усмехнулась. — Она этого не знала. А я ей не сказала, съела два. Миша потом всю ночь кричал.