Шрифт:
— Видишь, — сказала Зоя Петровна, когда привезла меня сюда первый раз, в марте, по льду ещё. — «Откос» есть. Только оттуда. Издалека. Как и надо.
Я стояла в комнате на втором этаже, у зеркала в старой деревянной раме с облезлой позолотой, и смотрела на себя. Платье было простое. Шёлковое, цвета слоновой кости, без пышности, с длинными рукавами из тонкого кружева и с открытой спиной. Без пуговиц. Совсем. На спине была только тонкая лента, завязанная бантом. Я сама так попросила. Это было единственное, что я попросила. Без пуговиц.
Элеонора Марковна, которая шила его в «Белом шифоне» три месяца, на последней примерке посмотрела на меня поверх очков и сказала: «Без пуговиц. Правильно. Хватит с вас пуговиц». И я поняла, что она всё-таки помнила. С самого начала.
В ушах у меня были серьги. Гранатовые, тёмные, как вишнёвое варенье, в старом червонном золоте, с тугими замочками, которые цеплялись за волосы. Вера Павловна отдала их мне в тот вечер, двадцатого июля, на кухне на Белинского, достав из шкатулки, из бархатной коробочки. Она сказала: «Это не мне, Катенька. Это вам. Я семь лет ждала». И я надела их тогда же, у зеркала в коридоре, и повернулась к ней, и спросила: «Ну как?» А она сказала: «Как на тебя делали». Слово в слово, как семь лет назад.
На безымянном пальце у меня было кольцо. Тонкое, золотое, с маленьким гранатом, под серьги. То самое, из коробки на антресолях, из-под зимних сапог. Я достала его в ту ночь, когда Макс второй раз спросил меня на ступеньке, и показала ему. Он долго смотрел на него, а потом сказал: «Ты его не вернула». Я сказала: «Не смогла». Он надел его мне сам, как тогда, у стрелки. Только не в кармане куртки, а просто так, на кухне, при свете.
Замочки были тугие. Я застёгивала их сама, перед зеркалом, ругаясь вполголоса.
В дверь постучали. Три раза, костяшками.
— Нельзя, — сказала Зоя Петровна, загораживая дверь. — Жениху до церемонии нельзя. Примета.
— Это не жених, — сказал из-за двери голос. — Это я.
Зоя Петровна открыла.
В дверях стоял Миша. Семь лет, первый «А» позади, Ольга Николаевна с длинными ногтями его хвалит, только с русским беда, потому что «карпус» и «склаточка». В тёмно-синем костюме, маленьком, точной копией Максова, который сшили в том же ателье, с белой рубашкой и с бабочкой, синей, в белых медведях. Он выбрал её сам. Волосы ему пригладили водой, но вихор всё равно стоял.
Он посмотрел на меня и замер.
— Мам, — сказал он. — Ты как принцесса. Только без короны.
— Спасибо, зайчик.
— Папа сказал передать, что он готов. И что он волнуется. И что, если ты передумала, то ещё не поздно, но лучше не передумывай.
Я засмеялась.
— Скажи папе, что я не передумала.
— Скажу. — Он помолчал, глядя на меня. Потом подошёл, осторожно, чтобы не помять платье, и обнял меня за талию, и уткнулся носом мне в живот. — Мам. А у тебя сегодня вторая минута будет?
— Какая вторая минута?
— Ну. Ты всегда плачешь на второй минуте. Бабушка Вера сказала. Когда танцуют. Ты будешь сегодня плакать?
— Наверное, буду.
— Это ничего, — сказал Миша серьёзно. — Это от счастья. Бабушка Вера сказала, это у тебя от дедушки.
Я посмотрела на него.
— От какого дедушки?
— От твоего папы. Дедушки Серёжи. Он тоже плачет. Он вчера плакал, когда меня увидел. Бабушка Вера сказала, это у вас семейное.
Мой отец приехал вчера вечером. Из Москвы. С мамой. Мама поехала к нему прошлым летом, после того как я ей позвонила, и осталась. Он был болен, давно, сердце, и худой, очень худой, почти прозрачный, в старом пиджаке, который висел на нём, как на вешалке. Я не видела его двадцать два года. Последний раз мне было десять. Он стоял на пороге нашей квартиры в Кстово с чемоданом и говорил, что пришлёт мне платье. И прислал. Голубое. И ещё много. Каждый год.
Вчера он вошёл на веранду этой дачи, опираясь на маму, и посмотрел на меня, и не смог ничего сказать. Только заплакал. А потом увидел Мишу, и заплакал сильнее. Миша подошёл к нему, посмотрел на него снизу вверх, как смотрит на всех новых людей, и сказал: «Здравствуйте. Вы мой дедушка? А у вас тоже есть складочка?» И отец засмеялся сквозь слёзы, и сказал: «Нет, складочки у меня нет. У меня есть лысина». И Миша сказал: «Тоже хорошо».
— Иди к папе, — сказала я Мише. — Скажи, что я скоро.
Он убежал. Я слышала, как он топает по деревянной лестнице, вниз, в синих туфлях, которые ему купили к костюму, но которые он согласился надеть, только когда узнал, что на подошве у них нарисован белый медведь. Носок к стене он их не ставил никогда.
Зоя Петровна закрыла дверь и посмотрела на меня.
— Готова?
— Нет.
— Правильно. Никто не готов. — Она подошла и поправила мне прядь у виска. Руки у неё пахли «Красной Москвой». — Знаешь, сколько я невест видела за двадцать лет? Тысячу. Ни одна не была готова. А все вышли. И ты выйдешь.