Шрифт:
— Почему ты его так назвала? — спросил Макс. — Миша.
Я посмотрела на него.
— Ты не помнишь?
— Нет.
— На Ковалихе. В первую зиму. Мы смотрели передачу про медведей, и ты сказал: «Если у нас когда-нибудь будет сын, назовём Мишкой. Как медвежонка». Я тогда засмеялась, что это дурацкая причина назвать ребёнка. Ты сказал, что все причины дурацкие, а эта хотя бы честная. — Я помолчала. — Я сама не знаю, зачем я это запомнила. И зачем так назвала. Я тебя тогда ненавидела. Я его держала на руках, в роддоме, и медсестра спросила, как назовёте, и я сказала «Миша». Само вырвалось.
Макс сидел и смотрел на меня. Он ничего не сказал. Он просто взял мою руку и держал, крепко, как держат перила на мосту, который дышит.
— У тебя кто-нибудь был? — спросил он через какое-то время. — За эти годы.
— Один раз, — сказала я. — Год назад. Его звали Андрей. Он был хороший. Инженер, кстати. Мы встречались месяц. Потом я познакомила его с Мишей. Через неделю он сказал, что не готов к чужому ребёнку. Что ему надо подумать. Он до сих пор думает, наверное.
Я почувствовала, как у Макса напряглась рука.
— Чужому, — повторил он.
— Ну, для него чужому.
— Он не чужой, — сказал Макс. Голос у него был низкий, тихий и злой. — Он ни для кого не чужой.
— Я знаю.
— Где этот Андрей живёт?
Я засмеялась. Громко, на всю палубу, так, что студенты с гитарой обернулись.
— Ты ревнуешь, — сказала я.
— Я не ревную.
— Ты ревнуешь к человеку, которого видела один раз, у моего агентства, с кофе. И к человеку, которого не видела никогда. Ты спросил, где он живёт. Ты никогда не спрашиваешь.
Он помолчал.
— Ревную, — признался он. — Ты довольна?
— Очень.
— А у тебя? — Он посмотрел на меня. — Ты ревновала? Когда видела меня с Алиной?
Я подумала. Честно.
— На дегустации, — сказала я. — Когда она тебе губы вытерла пальцем. От соуса. Я чуть ручку не сломала. И когда она мне сказала про кофе с корицей. Что ты ей варишь. Что это она тебя научила. Я застёгивала ей двадцать третью пуговицу и хотела её задушить. Её же платьем.
— Я ей ничего не говорил про турку, — сказал Макс. — Я сделал вид, что учусь. Турка у меня в коробке. Медная. С Мытного рынка. Я её семь лет храню. Под медведем лежала.
Я посмотрела на него. Он смотрел на меня.
— Привези её, — сказала я. — Завтра.
— Привезу.
Студенты на другом конце палубы запели что-то под гитару, громко и фальшиво. Потом динамики на палубе ожили и заиграли музыку, какую-то старую эстраду, и капитан снизу крикнул в рупор, что танцы до полуночи, а после полуночи музыку выключат, потому что жалуются жители Бора.
Мы не танцевали. Мы сидели и разговаривали. О его отце, о том, как он умер, и как Макс узнал об этом на Ямале через месяц, и не поехал на похороны, потому что вахта, и как до сих пор не может себе этого простить. О моей маме, которая двадцать лет гордилась тем, что ни разу ни о чём не попросила моего отца. О том, что мы оба выросли с одной и той же болезнью. Он не спрашивал второй раз. Я не просила. Мы оба думали, что это гордость, а это был страх.
— Ты боишься? — спросил он. — Сейчас?
— Да.
— Чего?
Я смотрела на воду. «Чайка» шла под мостом, и над нами, высоко, гудели машины, и мост дрожал, и в этой дрожи было что-то знакомое.
— Я боюсь, что однажды кто-нибудь опять что-нибудь скажет, — сказала я. — Тебе про меня. Что-нибудь страшное. И ты поверишь. И уйдёшь. И я опять буду сидеть на ступеньке.
Он долго молчал.
— Тогда я спрошу, — сказал он. — Тебя. Не их. Тебя. Один раз, два, три. Сколько надо. Пока не услышу правду. Я больше никогда не поверю никому про тебя, пока не спрошу тебя.
— А если я опять совру? Как тогда? По глупости? От страха?
— Тогда я спрошу ещё раз, — сказал он. — Кать. Я понял одну вещь. Ты тогда не мне соврала. Ты соврала, потому что тебе было стыдно. А я этого не услышал, потому что слушал только слова. Я больше не буду слушать только слова. Я буду смотреть на тебя. Ты не умеешь врать лицом. Никогда не умела.
Я повернулась к нему.
— А ты чего боишься?
Он подумал.
— Что ты не простишь, — сказал он. — Не меня. Себя. Что будешь всю жизнь вспоминать «у Альки» и думать, что это ты всё разрушила. Ты не разрушила. Это не ты. Это она. И я. Я ушёл. Я не открыл дверь. Это мой грех, не твой.
Я молчала. По щекам текло, и ветер их тут же высушивал.
В полночь капитан выключил музыку. Студенты захлопали и закричали «ещё», но капитан был непреклонен. Стало тихо. Только гудел мотор и плескала вода за кормой. Огни Нижнего плыли мимо, отражаясь в чёрной Волге.
Макс встал. Протянул мне руку.
— Что? — сказала я.
— Музыки нет, — сказал он.
Я посмотрела на его руку. Потом на него. Потом встала и положила ладонь ему в ладонь.
Мы танцевали на корме «Чайки», без музыки, под гул мотора, под плеск воды и под стрекот кузнечиков, который доносился с тёмного берега. Он держал меня за талию, а я положила голову ему на плечо, и мы качались, шаг вправо, шаг влево, на одном месте, как тогда, на веранде, в половине второго ночи. Студенты на другом конце палубы притихли и смотрели. Девушка с собакой смотрела. Пенсионеры смотрели. Мне было всё равно.