Шрифт:
— Да, — сказала я.
Он не пошевелился. Только смотрел на меня.
— Да, — повторила я. — Но не сейчас. Через год. Летом. И у меня условия.
— Какие?
— Свадьбу делаю не я. Её делает Зоя Петровна. А я ничего не контролирую. Вообще ничего. Ни цветы, ни торт, ни рассадку. Я просто прихожу и выхожу замуж. Как невеста. В первый раз в жизни.
— Хорошо.
— Не в «Откосе». Где угодно, но не там.
— Хорошо.
— Никаких голубей. Хватит с нас голубей.
Он чуть-чуть улыбнулся.
— Миша расстроится.
— Миша переживёт. — Я помолчала. — И ещё одно. Ты сам спросишь Мишу. Можно ли. Без меня. Как мужчина мужчину.
Он долго смотрел на меня. Потом кивнул.
— Спрошу.
— И если он скажет «нет»…
— Он не скажет «нет», — сказал Макс. — Он мне вчера сказал, что хочет, чтобы мы жили вместе. Что это нелогично, что у него есть мама и папа, а живут они в разных местах. Как Ока и Волга. Он сказал: «Вы же уже текёте рядом. Пора смешиваться».
Я засмеялась. Громко, на весь подъезд, так, что за дверью с надписью «Welcome» что-то упало и мяукнул злой кот.
— Он так сказал? «Текёте»?
— Так и сказал. Я не стал исправлять.
Мы сидели на ступеньке. Внизу хлопнула дверь подъезда, и кто-то поднимался, медленно, с одышкой, и это была соседка с собакой, маленькой, белой, лохматой. Она поднялась на площадку между этажами, увидела нас, остановилась. Посмотрела на Макса. Потом на меня. Потом снова на Макса.
— Опять ты, — сказала она Максу. — Третий раз сегодня. Ты чего тут сидишь? Тебе к кому?
— Уже ни к кому, — сказал Макс. — Уже дождался.
Соседка посмотрела на меня ещё раз. Подозрительно. Потом махнула рукой и пошла выше, к себе, бормоча что-то про молодёжь, которая сидит по подъездам. Собака оглянулась на нас и тявкнула.
Макс встал. Протянул мне руку.
Я взяла его руку и встала. Мы стояли на площадке четвёртого этажа, в подъезде на Ковалихе, у двери, за которой жил злой кот, и он держал меня за руку, и не отпускал.
— Поехали к маме, — сказал он. — Там Миша. И пирог. И мама что-то хочет тебе отдать. Сказала, семь лет ждёт.
— Серьги, — сказала я.
— Откуда ты знаешь?
— Она мне говорила. На пироге. Что не отдала Алине. Что это не её серьги.
Он кивнул.
Мы спустились вниз. Мимо банки из-под горошка. Мимо третьего этажа, второго, первого. Вышли на улицу, на Ковалиху, где было ещё светло, и солнце садилось за дома, и липы шумели, и где-то внизу, на Варварке, звенел трамвай.
У машины он открыл мне дверь. Пассажирскую. Я села. Сзади, на заднем сиденье, стояло детское кресло, с которого он так и не снял ценник. Миша не разрешал. Сказал, что это на память, что кресло было первое.
Макс сел за руль. Не завёл двигатель. Посмотрел на меня.
— Двадцатое июля, — сказал он.
— Двадцатое июля, — сказала я. — Ты дождался звонка.
— Семь лет. День в день.
— Это не звонок. Это ступенька.
— Это лучше звонка.
Он завёл двигатель, и мы поехали вниз, на Белинского, где Вера Павловна пекла пирог с капустой, с характером, где Миша сидел на табуретке у окна и рассказывал бабе Шуре про двойной корпус ледоколов, и где в шкатулке, в бархатной коробочке, семь лет лежали гранатовые серьги, мамины, а до того бабушкины, тёмные, как вишнёвое варенье, с тугими замочками, которые цепляются за волосы.
Эпилог. Год спустя
Эпилог. Год спустя
Зоя Петровна сказала, что, если я ещё раз спрошу, во сколько приедут флористы, она запрёт меня в ванной до самой церемонии.
— Зоя Петровна, я просто…
— Ты просто ничего, — сказала Зоя Петровна. — Ты невеста. Невесты не считают. Невесты сидят и красятся. Даша, отбери у неё телефон.
Даша, наша ассистентка, худенькая, в очках, которая за год из студентки, разбивающей чашки, превратилась в человека, способного за десять минут найти замену заболевшему саксофонисту, подошла ко мне и молча протянула руку. Я отдала телефон. Даша положила его в карман своего пиджака и похлопала по карману, как хлопают по кобуре.
Правило организатора номер один, которое висело над моим столом все эти годы: всегда имей план «Б». В это утро у меня не было ни плана «А», ни плана «Б». У меня не было телефона, тайминга, рассадки и права голоса. У меня было платье, серьги и Зоя Петровна. Это было страшнее, чем всё, что со мной случалось в профессии. И лучше.
Свадьба была в Бору.
Это была не моя идея. Это была идея Зои Петровны, которая сказала, что раз я не хочу «Откос», а Макс хочет у воды, а Вера Павловна хочет, чтобы было по-домашнему, а Миша хочет, чтобы было видно Волгу, то вариант один. Она нашла старую дачу на берегу, на окраине Бора, деревянную, двухэтажную, с резными наличниками и большим заросшим садом, спускающимся к самой воде. Дача принадлежала какому-то профессору консерватории, который давно жил в Москве и сдавал её под праздники. С веранды было видно Волгу, широкую, синюю, и на том берегу, на высоком откосе, весь Нижний: Кремль с красными башнями, Чкаловскую лестницу, белые колонны «Откоса», маленькие, игрушечные, с такого расстояния.