Шрифт:
— Тебя это не смущает? — спрашивает он, его кадык дергается, когда он сглатывает. — После того, что случилось с твоей мамой.
— Ты серьезно спрашиваешь, смущает ли меня то, что произошло в твоем прошлом десять лет назад? То, что не имеет ко мне никакого отношения и из чего ты явно вышел?
Его тяжелого молчания мне достаточно в качестве ответа. Меня убивает мысль, что он из-за этого переживает, поэтому я говорю правду:
— Нет, Джеймс, меня это не смущает. Ни капли. Я просто рада, что ты послушал отца и остановился, прежде чем стало хуже. Для этого нужна сила, и я не просто так сказала, что горжусь тобой. У всех у нас есть прошлое; важно то, что мы делаем выводы и становимся лучше.
— Спасибо. — Он целует меня в макушку, но не задерживается. Больше ничего не добавляет, но я знаю — он еще не закончил.
Официантка возвращается с тарелкой острых крылышек и начос на двоих, а он так и не притрагивается к еде. Джеймс просто молча держит меня, пока вокруг гремит шум переполненного бара.
— Эй. — Я аккуратно выбираюсь из-под его руки, ровно настолько, чтобы взять его лицо в ладони и подарить ему мягкую, поддерживающую улыбку, которая сейчас ему так нужна. — Все хорошо. Ты не обязан рассказывать, если не хочешь. Мне было просто любопытно, но я пойму, если ты не готов говорить об этом. Я никуда не уйду.
Он сглатывает; в этих красивых голубых глазах появляется испуг, которого я раньше не видела.
— Пообещай?
От того, что он вообще может подумать, будто я захочу уйти, мое сердце разлетается на куски.
— Обещаю.
Этого толчка ему хватает. С еще одним вздохом его стены рушатся вокруг нас.
— Мы все еще были вместе, когда я нашел свою бывшую в постели моего брата.
У меня внутри все обрывается от тяжелого чувства предательства, которое даже не мое.
— Что?
— Мой брат играл в бейсбол в колледже, так что, думаю, она просто перешла от одного спортсмена к другому.
Не называй ее стервой. Не называй. Ты лучше этого.
— У меня, конечно, все еще были к ней чувства, и моя жизнь превратилась в ад. Сейчас я понимаю, что тогда я был не самым внимательным парнем, но она могла просто все закончить. Измена — не выход.
— Мой брат знал, что мне плохо, но ему было плевать. Когда я вернулся домой, он игнорировал мое психическое и физическое состояние, говорил, что я ною как сопляк и сам виноват, потому что у меня мания величия и мне надо было доказать, что я лучший. Мы никогда не были близки в детстве, но это стало последней каплей.
Мое сердце разрывается за него. Мне хочется найти этих двоих ублюдков и… что-нибудь сделать. Злость кипит внизу живота, хотя я понимаю, что это бессмысленно — прошлое не изменить. И, как бы эгоистично это ни звучало, я не уверена, что хотела бы. Наши прошлые раны — обе — привели нас сюда. Друг к другу.
— Можно спросить, они до сих пор вместе? — Я тут же добавляю: — Ты не обязан отвечать. Мы можем перестать говорить об этом.
— Я не общаюсь с братом, хотя он уже какое-то время пишет мне, но родители иногда рассказывают новости. Насколько я знаю, он работал в каком-то маркетинговом агентстве в центре, но это было много лет назад. Они были вместе и жили в Норкасле. — Он проводит рукой по волосам, потом смотрит мне в глаза; в них вспыхивает решимость — не боль. — Но я хочу об этом поговорить, Мэдди. Мне нужно это сделать, потому что я устал позволять прошлому связывать мне руки за спиной. Я не хочу, чтобы обида и боль управляли мной.
Я сжимаю его руку, надеясь без слов передать, как я им горжусь. Но на всякий случай говорю:
— Спасибо, что рассказал мне. — Я касаюсь губами его костяшек, почти невесомо. — Я даже не могу представить, насколько преданным ты себя чувствовал, но, если это хоть немного утешит, они тебя не заслуживали, Джеймс. Ни один из них.
Он глубоко выдыхает.
— Не думаю, что когда-нибудь смогу его простить.
— И это нормально.
— Он мой брат, — замечает он, будто этим все объясняется.
— А ты — его. Но он все равно сделал то, что сделал с тобой. Он не думал о последствиях своих поступков, так почему ты должен проявлять великодушие? Он хоть раз извинился?
— Нет. И, думаю, никогда не извинится.
Мои мысли неизбежно уходят к отцу и к тому, как мало сочувствия я к нему испытываю. Если бы он умолял о прощении, если бы пообещал стать лучше — задумалась бы я вообще?
Я понял, что был плохим отцом, но обещаю, что готов стать тем отцом, которого ты заслуживаешь.
Его слова на парковке до сих пор преследуют меня. Семнадцать лет мой отец не был тем человеком, который был мне нужен. То, что сейчас он, возможно, готов, не стирает ошибок и травм прошлого, и за это я никогда не смогу простить или забыть то, что он сделал. Он этого не заслуживает.
И у меня есть ощущение, что брат Джеймса — из той же категории.
— Но он хочет поговорить, — говорит он тем самым глубоким голосом, который я так люблю слушать. Сейчас он звучит опустошенно. — Он пишет мне уже несколько месяцев. Я не отвечал.