Кайрен молчал. Только сжимал кулаки так, что костяшки побелели.

— У тебя три дня, — бросил Клык, отворачиваясь. — Подумай. А пока... — он махнул рукой в сторону поселка, — поживите с нашим соседством. Может, передумаешь.

Он ушел в лагерь, не оборачиваясь. Наемники постепенно разошлись, оставив Кайрена одного на краю оврага.

Он стоял долго. Так долго, что Мирра успела занеметь, прижавшись к сосне. Потом развернулся и пошел прочь. Быстро, не оглядываясь.

Мирра подождала, пока он скроется в лесу, и только тогда выдохнула. Дрожащими руками отцепилась от коры, сделала шаг — и чуть не упала. Ноги не слушались.

Она вернулась в поселок другой дорогой, длинным окольным путем, чтобы никто не видел ее лица.

Ночью она не спала.

Лежала на своей лежанке, смотрела в темный потолок и слушала, как бабушка дышит за стенкой. Равномерно, спокойно. Мирра завидовала этому спокойствию.

Когда луна поднялась высоко и все затихло, она выскользнула из дома.

Кайрен сидел на крыльце.

Он сидел, прислонившись спиной к косяку, и смотрел в темноту. Руки его лежали на коленях, и в лунном свете Мирра увидела, что он сжимает что-то в кулаке.

Ожерелье. Ее подарок.

Она подошла и села рядом. Молча. Он не обернулся, но она знала — он знает, что она здесь.

— Ты была там, — сказал он тихо. Это был не вопрос.

— Да.

— Я запретил.

— Я знаю.

Он повернулся к ней. В лунном свете его лицо казалось высеченным из камня — серым, неподвижным, чужим.

— Ты слышала, что он сказал.

— Слышала.

— Про деревню. Про тот заказ. — Он сжал ожерелье так, что клыки впились в ладонь. — Это правда. Я убивал людей. Много. За деньги. И та деревня... там были не разбойники. Просто крестьяне. А я...

Он замолчал. Мирра ждала.

— Мне заплатили, — сказал он наконец. — И я сделал то, за что платили. А потом получил этот шрам. И понял, что... что не могу больше.

Он смотрел на нее, и в его глазах была такая тьма, что Мирра замерла.

— Уходи, Мирра, — сказал он глухо. — Со мной опасно. Всегда было опасно. Ты думала, что вылечишь меня травами? — он усмехнулся, но смех его был горьким. — Тут травами не поможешь.

Она смотрела на него. На его руки, сжимающие ожерелье. На шрам, рассекающий лицо. На глаза, в которых плескалась бездна.

Мирра поднялась, шагнула к нему и, прежде чем он успел что-то сказать, устроилась у него на коленях — прямо в его руках, которые тут же сомкнулись вокруг нее, будто боялись, что она исчезнет. Она чувствовала, как он напряжен — каждая мышца, каждый вздох. Пахло от него дымом и страхом. И еще — чем-то горьким, давним, что въелось в кожу и не выветривалось годами.

— Ты не пугаешь меня, Кайрен, — сказала она тихо, заглядывая ему в лицо. — Ты пугаешься сам. Своего прошлого. Своей тьмы. Но я ее не боюсь.

— Ты не знаешь, что это за тьма, — голос его был глухим, сломанным.

— Знаю, — она положила ладони ему на грудь, чувствуя, как бешено колотится сердце под ее пальцами. — Это тьма того, кто смог остановиться. Кто понял. Кто ушел. Это не тьма убийцы, Кайрен. Это тьма человека, который выжил.

Он смотрел на нее долго. Так долго, что она начала сомневаться. А потом — выдохнул.

Просто выдохнул. И вся его напряженность куда-то ушла, растворилась в ночной темноте, и плечи его опустились, и руки, сжимавшие ее, стали мягче. Он посмотрел на нее — и в его темно-карих глазах, только что полных боли и страха, зажглось что-то другое. Теплое. Живое.

— Мирра, — выдохнул он.

Она не успела ответить.

Он взял ее лицо в ладони — огромные, шершавые, пахнущие кожей и лесом — и притянул к себе.

Он целовал так, будто она была водой в пустыне, воздухом на дне моря, последним светом перед вечной тьмой. В его губах была отчаянная, почти болезненная нежность — и в то же время такая жадность, словно он хотел запомнить каждое мгновение, каждый вздох, каждое движение.

Мирра выдохнула ему в губы, и он поймал этот выдох, прижал ее крепче, так, что она чувствовала, как бьется его сердце — тяжело, часто, сбивчиво. Ее пальцы зарылись в его волосы, такие мягкие, такие живые под ее дрожащими пальцами. Он замер на мгновение, будто не веря, что она здесь, что она с ним, что она не уходит, не боится.