А потом его губы скользнули по ее щеке, по скуле, по закрытым векам, и она почувствовала, как дрожат его руки — огромные, сильные руки, которые могли убить — а сейчас дрожали, обнимая ее.

— Мирра, — прошептал он, отрываясь от нее, и голос его был хриплым, сломанным от чувств. — Если я...

— Не смей, — она прижала пальцы к его губам. — Не смей говорить, что уйдешь. Не смей думать, что ты меня не заслуживаешь.

— Я убивал, — выдохнул он. — Я...

— Ты здесь, — сказала она твердо. — Ты здесь, и ты не тот, кем был. И я не боюсь. Не боюсь тебя, не боюсь того, что было. Я боюсь только одного.

— Чего?

— Что ты уйдешь. — Она взяла его руку, прижала к своей груди, туда, где сердце колотилось так же сильно, как и его. — Что решишь, что так будет лучше. А я останусь одна.

Он смотрел на нее. А потом, медленно, очень медленно, притянул ее к себе и уткнулся лицом в ее волосы.

— Никуда я не уйду, — сказал он глухо. — Теперь уже никуда.

Она сидела у него на коленях, чувствуя, как постепенно успокаивается его сердце, как тает напряжение в мышцах, как он расслабляется — впервые за эти дни, впервые за все время, что она его знала.

— Ты не один, Кайрен, — прошептала она в темноту.

— Знаю, — ответил он и поцеловал ее в макушку. — Знаю.

Луна ползла по небу, ветер шумел в вереске, и где-то далеко, в лесу, горели чужие костры.

— Глупая, — прошептал он. — Совсем глупая.

— Это я уже слышала, — ответила она, улыбаясь в темноту.

Они сидели так долго.

— Что ты будешь делать? — спросила Мирра.

— Не знаю, — ответил он честно. — Если я уйду, они уйдут следом. Если останусь — нападут. И тогда...

— Тогда мы будем защищаться, — закончила она за него. — Всем поселком. Ты не один, Кайрен.

Он молчал. Но рука его, лежащая на ее плече, сжалась чуть сильнее.

— У нас три дня, — сказал он.

— Три дня, — согласилась Мирра. — Много.

— Мало.

— Значит, будем успевать.

Он усмехнулся. Криво, через шрам. И поцеловал ее в макушку.

Три дня.

Три дня, которые растянулись в вечность.

Поселок жил в напряжении, как натянутая тетива. Каждый звук, каждый шорох заставлял вздрагивать. Женщины заколачивали окна, мужчины точили ножи. Даже корову Зарю перевели в сарай поближе к дому.

Кэйлем и эльфы организовали дозоры. Они уходили на рассвете, возвращались затемно, молчаливые и сосредоточенные. Финн, самый молодой из эльфов, вернулся однажды с рассеченной щекой — ветка, сказал он, но Мирра видела, как Лиана побледнела.

— Они не нападают, — сказал Кэйлем за ужином, когда все собрались в большом доме. — Следят. Ждут.

— Чего? — спросил Том, и голос его дрогнул.

— Нас, — ответил эльф. — Нашей слабости.

Лиана, несмотря на огромный живот, командовала как полководец. Она распределяла людей, проверяла запасы, ругалась с Томом, который вместо того, чтобы учиться стрелять, таскался за эльфами.

— Если не научишься попадать в цель, — отрезала она, когда мальчишка в сотый раз промазал, — они убьют тебя первого. Понял?

Том побледнел, сжал лук и больше не промазал.

Кэйлем метался между желанием укрыть жену в самой безопасной землянке и пониманием, что спорить с ней бесполезно.

— Я не буду прятаться, — сказала Лиана, когда он в очередной раз завел разговор. — Я уже сбегала один раз. Хватит.

— Лиана...

— Я рожать буду через две недели, Кэйлем. И я не собираюсь рожать в норе, пока мужики отстреливаются. Я буду здесь. С тобой.

Он посмотрел на нее долгим взглядом, потом обнял, прижал к себе, уткнулся лицом в рыжие волосы.

— Упрямая женщина, — прошептал он.

— Ты сам выбрал, — ответила она, обнимая его в ответ. — Теперь терпи.