— Это Игнат Лисс — лучший друг моего мальчика, — послышался от порога скрипучий женский голос, и я вздрогнула от неожиданности, едва ли не роняя из рук рамку с фотографией, с которой мне улыбался Панарин лет пятнадцати от роду и еще один парень.

— Здравствуйте, — кивнула я пожилой, седовласой женщине, что была затянута в серое форменное платье. Лицо же ее было хоть и морщинистое, но доброе и улыбчивое. И глаза ее светились.

— Здравствуй, милая, — сделала она несколько шагов ко мне, пока не сократила расстояние до допустимого минимума.

А затем сложила руки на груди и вздохнула.

— Я так счастлива!

Я вежливо ей улыбнулась, не зная, что сказать. Но от меня это и не требовалось, потому что сейчас говорила она. А мне необходимо было лишь слушать.

Внимательно!

— Я так счастлива, что у Сереженьки наконец-то появилась та, которая будет беззаветно его любить. Вопреки всему. И несмотря ни на что. По-настоящему!

Оу...

Настя

— Такого мужчину невозможно не любить, — осторожно произнесла я, цепко наблюдая за женщиной, которая, кажется, еще больше приободрилась моими словами и шагнула еще ближе.

Ее морщинистая ладошка скользнула по моей руке, а водянистые глаза стали до невозможности грустными.

— Сережа не всегда был таким.

— Я в это не верю, — тихонько рассмеялась я, а затем заговорщицки добавила, — я думала, что он сразу родился в костюме и с этой плутоватой ухмылкой на лице.

— Ох, милая...

Старушка прошла вглубь комнаты и взяла с полки пухлый альбом, а затем села на кушетку у кровати и похлопала рукой рядом с собой, призывая и меня пуститься подле нее. Что я немедленно и сделала, не в силах побороть зашкаливающее любопытство. Ибо я понимала без лишних сносок, что лишь эта женщина могла показать мне через замочную скважину прошлое Панарина.

И которым я могла бы воспользоваться, чтобы сыграть партию против него.

И как в воду глядела.

— Ты Настя, верно? — открыв первую страницу, спросила у меня женщина и я кивнула.

— Верно.

— А я Мария Федоровна. Будем знакомы?

— Будем...

А дальше какое-то время старушка трепетно скользила пальцами, что уже начинало крутить от ревматизма, по фотокарточкам, где был изображен маленький Сергей Панарин: совсем младенцем, с погремушкой в руках, в ходунках, с обмусоленной грушей в беззубом рту...

А потом Мария Федоровна заговорила, до боли и на удивление сильно стиснув мою ладонь, будто бы торопилась что-то мне донести. Боясь не успеть. Или же, что я ее не пойму.

— Леночке было семнадцать, когда она впервые без памяти влюбилась в своего одноклассника. Я тогда только пришла работать к ним в дом и видела, как она украдкой на свидания бегала. Молодая, красивая, светлая. Планы строила и так ждала, когда им исполнится по восемнадцать, чтобы наконец-то пожениться. А потом как гром среди ясного неба — ее отец, пусть земля ему будет пухом, скоропостижно скончался — оторвался тромб. А дальше выяснилось, что семья вся в долгах, как в шелках, и имущество все пустят с молотка, если вдруг не случится чудо. И оно случилось.

Я обмерла. И ни жива ни мертва, внимала каждому слову, чувствуя, как отчаянно срывается с цепи сердце за ребрами.

— Саша был старше ее на четырнадцать лет. Но смотрел на Леночку горящими глазами, а ее мать немедленно дала согласие на брак. Спустя всего полгода, выдав минимальный срок траура, они сыграли свадьбу. А ее любимый парень взял в жены другую. В тот же день.

— О боже…, — прохрипела я.

— Спустя ровно девять месяцев после бракосочетания на свет появился Сереженька. Его единоутробная сестренка погибла в сложных родах. У Лены на стрессе перегорело молоко, и она отказалась заниматься сыном, горестно скорбя о нерожденной дочери. Плакала днями и ночами напролет, да бранила мужа, что он испортил ей жизнь. Ох, тяжелые были времена, Настенька. Тяжелые…

— Что было дальше? — поторопила я женщину, боясь, что вернется Елена Панарина и я так и не узнаю чего-то важного. Главного. Нужного мне!

— Лена сторонилась Сергея. Его фактически воспитали чужие люди. Няньки менялись почти каждый месяц, стоило мальчику хоть сколько бы то ни было к ним привыкнуть и прикипеть. Лет до трех Сережа еще пытался как-то заслужить расположение мамы, все крутился вокруг нее, да с бесконечной надеждой заглядывал в ее равнодушные глаза, пытаясь найти там хоть что-то теплое. А после перестал стучаться в закрытые двери. Будто бы понял наконец-то ребенок, что отчаянно раздражает родную мать. А в возрасте шести лет его отправили в интернат для богатых, но, увы и ах, ненужных никому детей, откуда он приезжал домой лишь дважды в год. На каникулы.

— А отец что же?

— Саша вечно был на работе, — пожала плечами Мария Федоровна, — ему было неинтересно вникать в горести единственного сына. Он считал все это сущей ерундой.

Она вытерла манжетой слезы и добавила:

— Однажды Сережа спросил у отца, почему мать его не любит. Ему тогда было лет восемь, может, чуть больше. Но Саша только отмахнулся, сказав, что ему всего лишь необходимо немного подождать. На пенсии, будучи в финансовой зависимости от сына, у матери обязательно проклюнутся самые яркие и пламенные материнские чувства. Мол, так у женщин обычно и бывает.