Шрифт:
Он стоял близко, ближе, чем стоят с организатором собственной свадьбы. Я чувствовала запах его одеколона, нового, древесного, чужого, и под ним другой запах, его собственный, который не меняется ни от каких одеколонов, тёплый, как свежий хлеб. Я его помнила. Голова не помнила, я ей запретила, а тело помнило, кожей, и я разозлилась на него за это так, что сделала шаг назад и упёрлась спиной в перила.
— Я не понимаю, о чём ты.
— Где ты была в ночь с пятницы на субботу? Тогда. Перед свадьбой.
Я ответила раньше, чем подумала. Это вылетело само, как вылетает «будьте здоровы», когда кто-то чихает, потому что столько раз сказано, что уже вросло в язык.
— У Альки.
Он засмеялся. Коротко, сухо, через нос, как смеются над анекдотом, который слышали сто раз.
— У Альки, — повторил он. — Ну конечно. Семь лет, Катя. Семь лет, а враньё всё то же.
— Это не…
— Не надо. — Он поднял руку, ладонью ко мне, как поднимают руку, останавливая машину. — Я спрашиваю один раз. Ты ответила. Я тебя понял. Тогда понял, и сейчас понял. Делайте свадьбу. Хорошую. Мама хочет, чтобы было красиво.
Он открыл дверь в зал и ушёл, не обернувшись. Я видела через стекло, как он прошёл мимо стола, наклонился к Вере Павловне, поцеловал её в макушку, что-то сказал Алине, коротко, и вышел. Алина смотрела ему вслед, а потом медленно повернула голову и посмотрела на меня, на террасу, и в её лице я не смогла прочитать ничего, потому что от окна был свет, а она стояла против света.
Я осталась на террасе одна.
С Волги дул ветер, и я замёрзла, хотя ещё полчаса назад мне было жарко. Где-то внизу, на набережной, кто-то играл на гитаре и пел «Кино», фальшиво и громко, и компания подпевала. Я стояла и держалась за перила, как держалась в прошлый четверг за спинку стула на террасе «Верхнего», и думала только об одном.
Он знает, что я была не у Алины.
Он знал это семь лет. Он знал это тогда, в воскресенье, когда сидел на моей табуретке под календарём с котятами и задавал свой вопрос. Он уже знал ответ, когда спрашивал. Он не спрашивал, он проверял. И я провалила проверку, весело, с улыбкой, с подробностями про «Анатомию страсти» и про чай.
Тут я, наверное, должна кое в чём признаться. Не только ему, а вообще.
Я вам тоже соврала. В самом начале, когда рассказывала про ту субботу, про задёрнутые шторы и мокрое полотенце на лбу. Шторы и полотенце были, это правда. Только было это уже потом, днём, дома, куда я приехала на такси к двум часам. А утром, в субботу, я проснулась не дома и не у Алины.
Я проснулась в гостинице.
Я открыла глаза от того, что в лицо мне светило солнце, яркое, злое, из щели между тяжёлыми бордовыми шторами. Потолок был белый, высокий, с лепниной по углам, совершенно чужой. Голова раскалывалась так, будто внутри неё работал отбойный молоток, во рту было сухо, язык прилип к нёбу. Я лежала на широкой кровати, на белой простыне, и на мне был гостиничный халат, махровый, белый, слишком большой, с вышитой на кармане синей ниткой надписью. Я не прочитала её тогда, мне было не до надписей. Моё синее платье в горошек висело на спинке стула у окна, аккуратно, на плечиках, как в магазине. Туфли стояли под стулом, носками к стене.
А в кресле у окна, поджав под себя ноги, в своём вчерашнем платье, сидела Алина. Она пила кофе из бумажного стаканчика и смотрела на меня.
— Проснулась, алкоголичка? — сказала она. — Ну ты вчера дала. Я думала, скорую придётся вызывать.
— Где я?
— В «Откосе». В двух кварталах от «Ласточки». — Она поставила стаканчик на подоконник, рядом стоял второй, для меня. — Ты вырубилась прямо у стойки, Кать. Я тебя еле до такси дотащила, но домой тебя везти было никак, ты на ногах не стояла, а у меня ремонт, ты же знаешь, у меня даже кровати нормальной нет, матрас на полу. Ну я и сняла тут номер. Ближе всего было.
— А платье?
— Ты на себя бокал вина опрокинула, когда я тебя раздевала. Пришлось переодеть. Я его застирала в раковине, вон висит, сохнет. Пятна не осталось, не бойся.
Я села на кровати, и меня повело, и Алина вскочила, подхватила меня под локоть и усадила обратно. Потом подала мне кофе. Кофе был сладкий, с тремя ложками сахара, как я любила тогда.
— Ты что, всю ночь тут сидела? — спросила я.
— А что мне было делать? Ты храпела, как сапожник. — Она засмеялась. — Я в кресле. Глаз не сомкнула, честно. Всё боялась, что ты захлебнёшься. Знаешь, как бывает. Мне медсестра у нас на работе рассказывала…
Я пила кофе и смотрела в окно. Окно выходило во двор, на облезлую стену соседнего дома и мусорные баки. Мне было так стыдно, что хотелось залезть под кровать и не вылезать до самой свадьбы. Я никогда в жизни не напивалась до отключки. Ни разу. Даже на выпускном, даже на дне рождения Олиного мужа, где все пили самогон. А тут два с половиной коктейля, и я ничего не помню, и лучшая подруга всю ночь сидела в кресле и боялась, что я захлебнусь.
— Слушай, — сказала Алина, когда я допила. Она снова села в кресло и стала собирать волосы в хвост. — Ты Максу только не говори, что в гостинице была. Ладно?