Был.

Но я все еще вижу его смерть. Его тело, бьющееся в конвульсиях. Скользкое и теплое лезвие в моей ладони. Кровь, такая темная, что кажется почти черной, впитывающуюся в грязь под моими коленями. Ее медный привкус, смешивающийся с дымом, и тошноту, скручивающую желудок. Его тяжесть в моих руках.

Я все еще чувствую ноющую боль в мышцах.

А теперь он стоит передо мной.

Я так много потеряла сегодня. Неудивительно, что меня покидает заодно и рассудок.

Не в силах вынести это, я отвожу взгляд и смотрю на кровать, на то место, где на безупречно гладких простынях книга оставила вмятину. Если это реально…

Я снова заставляю себя посмотреть на него. Волосы, стянутые на затылке, все еще влажные, словно вымыты в спешке. Лицо и руки оттерты докрасна, но на пальцах кое-где все еще темнеет сажа, а под ухом виднеется темный, багровый след. Узоры на его коже смягчились, снова превратившись в серебристо-белые шрамы. На нем чистая белая рубашка, воротник расстегнут так, как никогда не позволяла униформа. Но плотные штаны затвердели от засохшей крови и изъедены рваными подпалинами по краям.

Я делаю медленный шаг от окна, затем, пока не растеряла смелость — еще один. Продолжаю идти, хотя внутри все сжимается, словно я иду к краю пропасти, а не к живому мужчине.

Инквизитор напрягается, когда я протягиваю дрожащую руку и замираю, меньше чем в дюйме от его груди.

Если я прикоснусь к нему, он исчезнет.

Так уж это устроено. Призраки растворяются от прикосновения. Галлюцинации не выдерживают столкновения с реальностью. Я не вынесу, если все это окажется лишь жестокой шуткой моего разума. Только не после всего остального.

Его лицо остается непроницаемым, пока он наблюдает за мной, но это его лицо.

Его глаза, того же зимне-синего цвета под темными ресницами. Его нос, все еще слегка искривленный. Его губы — сжаты в ту самую нетерпеливую линию, которая появляется, когда он пытается сдержаться.

— Если ты призрак… — бормочу я. Мои пальцы зависают так близко, что, клянусь, я чувствую жар его тела. Я не могу заставить себя преодолеть последнюю долю дюйма.

Инквизитор вздыхает и этот хриплый звук прошивает меня насквозь, а он хватает мою руку, чтобы самому сократить дистанцию.

У него теплые и мозолистые пальцы. Я ахаю и инстинктивно дергаюсь назад, но он меня не отпускает. Он плотно прижимает мою ладонь к своей груди. Тело под ней не растворяется. Большим пальцем он проводит один раз по тыльной стороне моей руки. Очень медленно и осторожно.

Бросая мне вызов почувствовать это. Почувствовать его.

Его тепло проникает под мою кожу, а под ладонью бьется сердце.

Сильно. Размеренно. Оно живое.

Мое собственное сердце запинается, а затем дико ускоряется, чуть не выскакивая из груди. Этого не может быть. Это нечестно.

Я выдергиваю руку, но только для того, чтобы впиться пальцами в его предплечье и ущипнуть.

— Блядь. — Подавляя вскрик, Инквизитор фыркает, но не останавливает меня.

Я задираю его рукав, ища ожоги от костра, волдыри, которые уже начали вздуваться, когда он умер.

Теперь там ничего нет.

Ни ожогов. Ни шрамов. Просто нормальная, здоровая кожа, если не считать еще одного скопления тех странных узоров, что он прячет.

Что-то хрупкое вспыхивает у меня в груди. Глупая, предательская искра надежды, которой я не заслуживаю. На языке вертится тысяча отчаянных, нелепых и страшных вопросов. Но я их не задаю. Вместо этого мой голос ломается, произнося одно-единственное имя:

— Кирен?

Инквизитор напрягается. Сожаление мелькает на его лице и мгновенно исчезает, гася искру надежды. Фатальность этого взгляда тяжелым грузом оседает в моих костях.

Кирен мертв.

Мне не следовало даже спрашивать.

И уж точно, блядь, не следовало надеяться.

Инквизитор переминается с ноги на ногу, словно собирается подойти ближе, потянуться ко мне. Пространство между нами сжимается, пронизанное обещанием утешения.

Но его руки остаются опущенными вдоль тела.

— Он не был таким, как я.

Не был.

Странно, как одно-единственное слово может звучать так бесповоротно.

Пошатываясь, я отступаю на шаг, отчаянно нуждаясь в дистанции между нами, но тут у меня подкашиваются колени. Ноги пронзает боль, разрывая ткани и мышцы, как будто огонь все еще не закончил со мной. Комната кренится набок.

Он ловит меня прежде, чем я падаю на пол.

— Я держу тебя, — бормочет он, его губы слишком близко к моему уху.