Возвращает меня в реальность. Снова спасает. За это мне хочется его возненавидеть.

— Я в порядке, — цежу я сквозь стиснутые зубы.

Он не утруждает себя спорами. Он просто подхватывает меня на руки, с бесящей легкостью, прямо как тогда, на поляне.

Но я не собираюсь убегать от этого. Чем бы это ни было.

Инквизитор опускает меня на край кровати и тянется к стеклянной банке с мазью.

— Нужно обработать твои ожоги.

Я издаю слабый звук протеста, который умирает у меня в горле, когда он опускается передо мной на колени.

Он откручивает крышку. Горький лекарственный запах настолько едкий, что я чувствую его на вкус, но его пальцы замирают над моей кожей. Выжидая.

— Вессика сказала, ты не хочешь, чтобы тебя трогал чужой человек, — тихо произносит он.

От того, как он это говорит, у меня щемит в груди. В его словах звучит понимание. А под ним — что-то яростное. Возможно, гнев. Или страх. Или та жестокость, которую лучше держать на коротком поводке.

— Не после… — шепчу я.

Я не договариваю.

Но он кивает.

— Скажи, если захочешь, чтобы я остановился.

Когда он, стоя на коленях, мягко втирает бальзам в мою кожу, мои мышцы напрягаются, и это не имеет никакого отношения к прохладе мази. Боль притупляется до терпимого уровня, и вместо нее остается только его прикосновение.

Его самообладание на долю секунды дает сбой. Ровно на столько, чтобы на поверхность вырвалось что-то беззащитное, прежде чем он снова берет себя в руки. Его движения размеренные. Контролируемые. Не задерживающиеся на коже дольше необходимого. Но в его лице, в глазах, в этом нежном, терпеливом прикосновении горит что-то трепетное, почти благоговейное.

Он сдерживает себя.

Я касаюсь его лба, наши взгляды встречаются и между нами возникает что-то удивительно откровенное и волнующее. Его дыхание меняется. Мое тоже. Прикрыв глаза, он прижимается головой к моей ладони. И на одну безрассудную секунду мне хочется прижаться к нему. Но только до тех пор, пока горе, свернувшееся у меня в груди, не наносит новый удар. А за ним следует чувство вины. Облегчение. Гнев. Желание.

Все это сплетается в такой клубок, что разделить эти чувства невозможно.

Я давлю всхлип, но он его слышит.

На его скуле дергается мускул, и он снова отодвигается. Я опускаю руку, но ни один из нас не отводит взгляд. Пространство между нами гудит от всего, о чем мы молчим.

Пока я не нарушаю тишину, признаваясь:

— Я не думала, что ты пойдешь за мной.

— Ты сбежала, — отвечает он, даже не поднимая глаз.

— Почему? — Мы оба знаем, о чем я спрашиваю на самом деле.

Он открывает рот, почти произнося слово, но оно так и не срывается с его губ, а потом опускает взгляд на мои раны и с убийственной сосредоточенностью возвращается к своему занятию. Как будто это то единственное, что удерживает его от ответа.

Какая-то часть меня не хочет, чтобы это было так. Та моя часть, которая жаждет почувствовать доказательство того, что я жива.

Но я никогда себе этого не прощу.

Только чтобы не потянуться снова к нему, я тянусь за книгой и прижимаю ее к груди, как спасательный круг.

Как будто если я отпущу ее, то разобьюсь вдребезги и уже никогда не стану снова целой. Или, что еще хуже, приму еще одно безрассудное решение, которое невозможно будет отыграть назад. Потому что — чем бы это ни было, или кем бы ни был он — пути назад уже нет.

Инквизитор заканчивает перевязку, но не встает.

— Я ожидал большего количества вопросов. — Он кивает на книгу в моих руках. — Насчет этого.

Этот намек прорезает туман в моей голове, и я бросаю взгляд на название, вытисненное на обложке.

Scions — Потомки.

Я чуть не роняю ее.

— Это… — Я прочищаю внезапно осипшее горло. — Это та самая книга, которую ты спиздил в том магазинчике.

Его лицо мрачнеет, губы сжимаются в тонкую линию, а взгляд мечется от книги к моему лицу.

— Я так и знал, что там кто-то был, — наконец произносит он.

Из меня вырывается хрупкий смешок.

— Зачем ты ее украл?

— Я ее не крал.

Я приподнимаю бровь.

— У нас с хозяйкой уговор, — объясняет он. — Она позволяет мне брать то, что я хочу, а я не арестовываю ее за хранение контрабанды.

Я пялюсь на него.

— Это не уговор, — сухо отрезаю я. — Это шантаж.

Уголок его губ дергается.

— Не придирайся к словам.

Рана в моей груди саднит немного меньше. Это не облегчение. Ничего настолько великодушного. Скорее, это знакомый ему и мне ритм — огрызаться и все равно обнаруживать друг друга рядом.