— Десерт, мальчики? — с усмешкой спросил Фрэнк.

Я ждал от Толстяка громогласного «Да!», но вместо этого он состроил скорбную мину.

— Мама мне не разрешает. В нашей семье легко полнеют, так что сладкое мне можно только по субботам.

— Мы понимаем, — сказала Дженни, склонив голову набок и глядя на Толстяка со своей жалостливой улыбкой «бедняжка». — Что ж, тогда можете выйти из-за стола и пойти поиграть в комнате Ричарда.

— Большое спасибо за ужин, мистер и миссис Эпплби.

У него за спиной я передразнил эти манерные речи, но Дженни и Фрэнк сделали вид, будто ничего не заметили.

— Во что будем играть? — спросил Толстяк, когда мы поднялись в мою комнату. Он сидел на одном из крошечных детских стульчиков перед ящиком с игрушками. Они стояли здесь еще до моего приезда. Дженни и Фрэнк так и не потрудились объяснить, с какой стати подростку нужна детская мебель или почему ему должно нравиться возиться с деревянными кубиками, а я почему-то так ни разу и не спросил. И вот теперь Толстяк развалился там с хозяйским видом — будто это его, а не меня усыновили Фрэнк и Дженни.

— Мы будем играть в то, как ты прямо сейчас убираешься домой, — сказал я.

В наступившей тишине мне почудился далекий гул роя, пирующего где-то за открытым окном; звук походил на низкое гудение электрической подстанции. Если только этот зуммер не звенел у меня в голове — симптом ярости, какой я прежде за собой не знал. Ярости, которая лишь разгоралась от одного вида его ошарашенной физиономии.

— И еще одно. Никому ни слова о том, что я испугался. Ни в школе, нигде. Только вякни — раздавлю тебя как гребаного таракана. Потому что я не испугался. Это вранье! Понял?

Он не ответил, но я видел, как он сглотнул, а гудение в голове становилось все громче и громче. Как и мой голос.

— Ты понял меня, Джек-Таракан?

Затем Толстяк, похоже, оправился от шока. Он покачал головой — почти снисходительно, точно взрослый, вынужденный иметь дело с сопляком, который не умеет себя вести. С сопляком, лишенным всяких манер.

— Но, Ричард, тут нечего стыдиться. Миллион насекомых...

— А если вякнешь, — сказал я как можно холоднее, — я всем расскажу, что ты влюблен в Оскара-младшего.

И вот тут он наконец выглядел по-настоящему уязвленным.

Я мог бы на этом остановиться. Я знал, что должен был остановиться, — вернее, мне следовало остановиться гораздо раньше. Но не мог: ярость катилась вперед, словно сорвавшийся снежный ком, над которым я потерял контроль.

— Слышишь, Джек-Таракан? — продолжал я. — Ты настолько гребано отвратителен, вот почему никто не хочет с тобой играть. Джек-Таракан. Джек-Таракан.

У него отвисла челюсть, но даже если он и пытался что-то сказать, наружу не вылетело ни звука.

— Джек-Таракан! Джек-Таракан! Джек-Таракан!

Вместо этого стекла его очков начали запотевать. И я продолжал скандировать новую кличку, нависая над ним, пока он сидел, зажатый между подлокотниками крошечного стульчика. Он закрывал лицо и очки руками, словно пытаясь защититься от моих слов, но я наклонился еще ближе. Я услышал глухие всхлипывания, и крупные слезы потекли между пальцами по его круглым щекам.

С моим голосом тоже творилось что-то неладное, будто в механизм набился песок. Странно, но я, похоже, тоже плакал. Однако голос зазвучал увереннее, когда я закричал еще громче.

— Джек-Таракан! Джек-Таракан!

Затем случилось нечто странное.

Из сгорбленной спины Толстяка что-то росло.

Я не нахожу иного способа это объяснить. Сквозь его свитер начало проступать нечто тонкое, похожее на пищевую пленку или на материал, из которого делают прозрачные зонты. Оно стало расправляться, точно крыша кабриолета; что-то черное и блестящее принялось облегать его тело, напоминая скорлупу лесного ореха. Или панцирь насекомого. Потому что теперь я видел: то, что росло из его спины, на самом деле было крыльями.

— Джек? — позвал я.

Он убрал руки от лица и посмотрел на меня снизу вверх.

Я отшатнулся. Я хотел закричать, но во рту пересохло. Его очки больше не были очками: это были два выпуклых, мерцающих красным, фасеточных глаза, уставившихся на меня.

Я попятился к двери, пока он деревянно и словно со скрипом поднимался со стула. Я потянулся к двери, намереваясь сбежать, но замер. Потому что Толстяк уменьшался. Да, прямо на моих глазах он сжимался в размерах и выглядел уже не столь угрожающе. Если не считать пары усиков, торчащих из головы, и лишней пары зазубренных черных лапок, выраставших по бокам его живота. Он сделался уже настолько крошечным, что стульчик пришелся ему в самую пору.