— Ну, Иму был немного не таким, как все, и другие дети над ним издевались. А потом, в один Хэллоуин, когда все ходили по домам и выпрашивали сладости, они напали на Иму гурьбой, раздели донага и привязали к изгороди коровьего загона на ферме Геберхардта. Затем один из них прокрался в сарай и включил ток. Когда Иму нашли, он... он уже не был прежним, если можно так выразиться.

— А каким он был до этого? — спросила Карен.

— Он был добрым, вдумчивым мальчиком. Немного замкнутым, проводил здесь, в библиотеке, уйму времени. Говорил, что станет знаменитым писателем.

— А после?

— Он озлобился.

— В каком смысле?

— Он принялся травить других детей, — сказала миссис Циммер. Она трижды судорожно втянула воздух, но так и не чихнула. — Полагаю, из мести, но доставалось не только тем, кто привязал его к электрической изгороди. Как-то раз он украл велосипед, который соседскому мальчишке подарили на день рождения, и сбросил его в реку. Но больше всего ему нравилось их пугать. Однажды он нарядился покойным отцом одной девочки и стоял в лунном свете под окном ее спальни. Когда шериф поймал его за кражу велосипеда и спросил, мстит ли он, Иму ответил, что не помнит, кто именно привязал его к забору, поэтому мстить будет всем без разбору.

— Не помнил? — переспросила Карен.

— Говорят, сильный удар током может отшибить память, — пожала плечами миссис Циммер. — И сдается мне, с его мозгом произошло кое-что похуже.

— Что именно? — спросил я.

— Он стал странным. Ходил в лохмотьях и не вылезал из Зеркального леса, где, по слухам, охотился на зверье. Один человек утверждал, будто видел, как мальчишка сидел на корточках и пожирал крысу — крысу, которая еще шевелилась, а когда поднял голову, из уголков его рта текла кровь.

— О нет, — сказала Карен, прижав ладони к ушам, но так и не закрыв их до конца.

— О да, — подтвердила миссис Циммер. — Другой говорил, будто видел, как мальчишка ел насекомых: подбирал с земли и хрустел ими, словно попкорном. И у Иму появились странные увлечения. Однажды он пришел ко мне — стоял ровно там, где вы сейчас, — и спросил, нет ли у меня книг по черной магии слов. — Она понизила голос. — Глаза у него были совершенно черные, дикие, одежда грязная, а воняло от него просто невыносимо. Бедный паренек! Ничего удивительного, что его пришлось отправить в лечебницу.

— И что, у вас они есть? — спросил я. — Книги по черной магии слов?

Миссис Циммер посмотрела на меня, но ничего не ответила. Мы стояли в полнейшей тишине, и, быть может, мне лишь почудилось, но издалека донесся какой-то звук. Словно ветер гудел над полым древесным стволом. Или раздался предостерегающий крик совы.

— Где они? — спросила Карен.

— Я же сказала, — прошептала миссис Циммер с внезапной тревогой во взгляде. — У нас нет лестницы, которая доставала бы так высоко.

— Но... — начал я.

— А теперь вам пора уходить. — Она посмотрела в ту сторону, откуда мне послышался странный звук. — Мы закрываемся.

— Сейчас? — удивилась Карен. — Но ведь еще только...

— Никогда не полагайся на часы, Карен Тейлор. А теперь живо, марш на улицу!

Я увидел красную машину, едва мы вышли из библиотеки. На сей раз она не пряталась где-то поодаль, а стояла прямо перед входом. Похоже, играть в прятки ей надоело.

— Что там? — спросила Карен, заметив, что я остановился.

— «Понтиак Ле-Ман», — сказал я. — Модель шестьдесят восьмого года.

— В смысле, что не так?

— Сейчас узнаем, — ответил я, потому что дверца распахнулась и из машины выбрался высокий мужчина в черном костюме и узком черном галстуке, с косым пробором в черных волосах — таких блестящих и густых, будто они были вылеплены из фарфора, точь-в-точь как у Супермена. Я ни секунды не сомневался, что именно его видел со спины в комнате для совещаний в полицейском участке.

— Ричард Элаувед, — произнес он, поднимая кожаное портмоне с металлической звездой внутри. — Я агент Дейл из федеральной полиции.

Мужчина в белом докторском халате суетился вокруг меня, прикрепляя провода к голому торсу. Когда мы с агентом Дейлом приехали на красной машине в полицейский участок, он отвел меня в маленькую комнату в подвале. Похоже, когда-то она служила студией звукозаписи: стены были с мягкой обивкой, а в перегородке между комнатами темнело широкое стекло с микрофонами по обе стороны. Впрочем, с тем же успехом ее могли приспособить и под камеру пыток.