— Толстяк, перестань, — прошептал я; это было все, на что меня хватило. — Прекрати это, слышишь?

Он издал резкий щелкающий звук, будто пытаясь ответить азбукой Морзе. Теперь он был ниже стульчика — не больше плюшевого мишки в ящике для игрушек. Черный панцирь смыкался над его головой, но на той части лица, что еще была видна, застыл ужас, и я понял: это не он сам такое вытворяет, это то, что с ним делают.

— Толстяк? — шепотом спросил я. — Джек?

Теперь он был не больше букашки. Или, если точнее, он *и был* насекомым. Магицикадой, которая снизу вверх смотрела на меня красными глазами.

Я смочил пересохшие губы, чтобы позвать Фрэнка. Но не стал. Может, не смог. А может, и не захотел. Потому что мне в голову пришла мысль: это сделал я. Не знаю как, но, наверное, мне не следовало столько раз повторять те слова про таракана. Вообще-то, возможно, мне не стоило произносить их вовсе.

Я уставился на насекомое. Конечно же, мне было жаль Толстяка — ведь ему крышка, теперь он все равно умрет через неделю, если то, что он нес за ужином о магицикадах, правда. Вся моя ярость улетучилась, сменившись нарастающим чувством паники. Если во всем виноват я и кто-нибудь об этом проведает, Макклелланд наверняка захочет не просто запереть меня куда-нибудь в темноту. Он захочет увидеть меня на виселице — я кончу тем, что буду болтаться под потолком в какой-нибудь камере. Я прямо-таки видел эту веревку, крюк от светильника, к которому ее привязали, выбитый из-под меня табурет.

Сердце бешено колотилось, и в голове оставалось место лишь для одной мысли.

Избавиться от улик!

Я занес ногу и обрушил ее на насекомое.

Но нет — оно молниеносно ускользнуло и юркнуло под стул. Я схватил с прикроватной тумбочки книгу Кафки и на четвереньках подполз к стулу. Но когда я занес книгу, чтобы размазать магицикаду по полу, та расправила крылья и взлетела. Она рванула прямиком к открытому окну, а я вскочил на ноги — слишком поздно. Когда я подбежал к подоконнику, ее уже не было: вечерняя тьма проглотила ее без следа. Я вглядывался в ночь. Мне показалось, будто там мерцает пара красных глаз, но Толстяк исчез. Некоторое время я прислушивался к низкому гудению, доносившемуся из Зеркального леса. Возможно, Толстяка наконец-то позвали на ту вечеринку, куда таких, как мы, никогда не зовут. Я просидел там, пока сердце не успокоилось. Затем закрыл окно и спустился вниз к Дженни и Фрэнку.

Шериф Макклелланд стоял у окна комнаты для совещаний и смотрел на улицу. Доску в дальнем конце комнаты закрывала карта окрестностей, на которой кружками были обведены разные места, а некоторые из них — зачеркнуты. Я уже понял, что в этих районах они уже искали Тома.

На парковке за окном светило солнце. В дальнем ее конце, рядом с пожарной частью, высилась смотровая вышка, явно бывшая самой высокой точкой на много миль вокруг. Фрэнк отвел меня туда через несколько дней после моего приезда — возможно, в надежде, что это произведет на меня впечатление. Мол, вышка начальника пожарной части. У меня не хватило духу сказать ему, что дом, в котором я жил в городе, был в два раза выше. Он рассказывал мне, что летом на вышке круглые сутки дежурят наблюдатели, чтобы следить за лесными пожарами. Он говорил, что они случаются часто и обходятся очень дорого маленькому городку, живущему за счет леса. И этого у Баллантайна было не отнять: леса здесь и правда хватало. И чертовски мало чего-либо еще. Людей, к примеру. Прямо сейчас добрая их половина, наверное, прочесывала округу в поисках Толстяка и Тома, пока я торчал тут на стуле между Фрэнком и Дженни.

— Значит, Джек Рууд ушел из вашего дома в восемь часов? — спросил Макклелланд. — Отправился домой?

— Да, — ответил Фрэнк.

Макклелланд провел большим и указательным пальцами по усам, затем кивнул полицейскому, который сидел за столом и делал записи.

Я пока почти ничего не говорил. Это Фрэнк посоветовал мне предоставить большую часть разговоров ему, а самому отвечать коротко и лишь на те вопросы, которые будут обращены непосредственно ко мне. И уж точно ни словом не упоминать о водосточной трубе.

Когда я спустился в гостиную после того, как Толстяк — или то, что когда-то было Толстяком, — вылетел в окно, я соврал и сказал им, что он ушел домой, спустившись по водосточной трубе за окном моей комнаты. Они слегка удивились, поскольку Толстяк вовсе не производил впечатления любителя акробатики. Но они поверили мне, так как сами не раз ловили меня, когда я спускался по водосточной трубе, хотя мне и было строго-настрого запрещено так делать — не только потому, что это опасно, но и потому, что трубы были не слишком прочными и стоили кучу денег. И когда позже тем вечером позвонили родители Толстяка, чтобы узнать, где он, Дженни ответила, что он ушел в восемь часов, умолчав о водосточной трубе. Теперь, когда я наконец-то привел домой друга, ей не хотелось, чтобы мы выглядели безответственной семьей. Вот почему они с Фрэнком держались этой версии, когда сразу после полуночи позвонила полиция. И конечно же, Фрэнк и Дженни наверняка думали о том, что за очень короткий срок уже второй из моих приятелей бесследно исчез, так что, пожалуй, лучше не оставлять места для сомнений — и они подтвердили, что да, собственными глазами видели, как Джек Рууд вышел за дверь.

— Очень вежливый мальчик, — сказала Дженни. — Исключительно приятный человек.

Я бывал всего на двух похоронах, но знал: подобные вещи говорят о малознакомых людях, только когда те мертвы. Однако Макклелланд, похоже, никак не отреагировал. У Дженни ведь не было причин считать Толстяка мертвым, верно? Ведь, насколько всем было известно, он просто немного... пропал.

— Ладно, — сказал Макклелланд, поворачиваясь обратно к нам и уставившись на меня. Несмотря на поросячьи глазки и жидкие усы, вид у него был довольно добродушный. Возможно, так оно и было, а возможно, он просто старался выполнять свою работу как можно лучше. И прямо сейчас это означало наблюдать за мной, проверяя, нет ли у него рентгеновского зрения и не сумеет ли он понять, что творится у меня в голове. А творилось там в эту минуту немало.

— Спасибо, можете идти, — сказал он, все так же не сводя с меня глаз. — Скоро мы еще поговорим.

— Это еще хуже истории с телефоном, ты ведь понимаешь? — Карен стояла у самого края крыши и смотрела вниз, на школьный двор. Я рассказал ей все: про дом, про рой и про превращение Толстяка.

— Понимаю, — пробормотал я. — Потому и не могу никому рассказать: все просто решат, что я худший врун на свете, и не поверят ни единому слову.