Шрифт:
— А может, голубой? — предлагает женщина маме. — Благородный цвет. Королевский. Внушает доверие!
— Это что, игра в ассоциации? Выйдите, — велит мама продавщице, и та поспешно ускользает.
— Мне очень идет голубой, — замечает Нора.
— Слишком мрачно. Все трое в голубом… словно на похоронах.
Я готова насадить себя на сломанную вешалку в углу.
— Это черный цвет.
У мамы звонит телефон, избавляя нас от очередного спора.
— Алло?
Я уже собираюсь рухнуть на диванчик, когда по венам прокатывается ледяная волна.
Хотя голос из трубки приглушен, я узнаю его. Жестокий, холодный. Каспар. Я почти убедила себя, что он больше не крутится возле мамы после того, как она раз за разом отвергала его романтические ухаживания.
— Мы как раз направляемся в учреждение, — говорит Каспар на другом конце провода. — Скоро все будет готово, и вы сможете ее навестить.
— Огромное вам спасибо, — отвечает мама. — Вы настоящий святой, честное слово.
Когда она заканчивает разговор, у меня вырывается горький смешок, и мама одаривает меня уничтожающим взглядом.
— Мам, мне скоро нужно возвращаться на работу.
Я уже схожу с вращающегося подиума и роюсь в сумке, проверяя, на месте ли кинжалы. Даже если Верховный Тан понятия не имеет, кто я такая, не говоря уже о том, где нахожусь, одного звука его голоса достаточно, чтобы мне захотелось немедленно вернуться в Харкер.
Мама бледнеет.
— Ты не можешь уйти. Мы еще не нашли тебе платье!
— А что такого святого сделал Каспар? — спрашивает Нора.
Когда мамины глаза расширяются, она признается:
— Я увидела его имя у тебя на телефоне.
— Это личное.
— Ну мам, — ласково тянет Нора. — Кому мы расскажем?
— Если вам так уж необходимо знать, он переводит вашу бабушку в психиатрическую клинику в Сьюардсе, в попечительский совет которой входит. Совершенно бесплатно.
Нора прижимает ладонь к сердцу.
— Как благородно с его стороны.
— Бабушку? — переспрашиваю я. — Нана умерла много лет назад.
— Не Нану…
Мама хмурится, словно понимает, что нам предстоит разговор, на который у нее совершенно нет времени.
— Мать вашего отца. Аду.
— Мама папы жива?
Мои руки замирают на боковой молнии платья.
— Почему я ничего об этом не знала?
Нора и мама обмениваются мрачными взглядами.
— Она очень больна, милая. Я сама даже не подозревала, что она еще жива, пока…
— У меня есть родственница, о существовании которой я не знала?
Я перевожу взгляд на Нору.
— А ты знала?
Нора открывает рот, но мама вмешивается:
— Я уже несколько месяцев пытаюсь до тебя дозвониться, Вив. Пытаюсь договориться об обеде или ужине, чтобы все рассказать.
Она разглаживает юбку платья, которое никогда не купит.
— Если бы ты соизволила отвечать на мои звонки, давно бы узнала.
Мне нечего возразить. Я едва слышу собственные мысли.
Мама смягчается.
— Твой отец тоже скрывал ее от меня. Я узнала об Аде только прошлой зимой. Он устроил ее в лечебницу Шайло, но туда проникли какие-то мошенники, выдававшие себя за представителей фармацевтической компании. Они убили санитара. Его тело так и не нашли.
Я перестаю дышать.
Как я могла не догадаться раньше? Единственным другим человеком, способным стать носителем сирабракса, мог быть эон, а мы с отцом — последние представители нашего рода. Она назвала меня котенком — так меня называл папа. Когда сказала, что когда-то у нее тоже был такой, она смотрела на мой медальон. На ее медальон. Я идиотка высочайшей степени.
Нора с отвращением качает головой.
— Преступность в этом городе просто немыслимая.
— Ее и нескольких других пациентов с такими же тяжелыми заболеваниями перевели в другой штат. Тогда со мной и связались. Я один раз ее навещала… но она очень, очень больна. С ней трудно разговаривать. Врачи считают, что у нее была какая-то травма, повредившая мозг. Но, как я уже сказала, Каспар входит в попечительский совет лучшего учреждения длительного ухода на всем Восточном побережье. Несколько дней назад я попросила его съездить со мной к ней. Он увидел, насколько она больна… И в тот же день предложил позаботиться о ней.
В самом буквальном смысле.
— Мам, мне нужно немедленно уйти.
Я стягиваю свое платье, похожее на праздничные гирлянды, и успеваю натянуть темные джинсы и просторную рубашку на пуговицах, прежде чем они замечают мою спину.
— А как же гала-вечер?
В ее голосе нарастает паника.
— Меня вызывают на работу. Прости, мам.
И я действительно сожалею.
— Я надену все, что ты выберешь. Только, пожалуйста, без глубокого выреза на спине.
Выражение ее лица не просто сердитое. Хуже — обиженное. Неважно, считаю ли я важным, чтобы наши платья для гала-вечера сочетались по цвету. Для нее это важно. И несмотря ни на что, я не хочу ее подводить. Ирония в том, что я знаю, о чем она думает. Вижу по глазам. Она считает меня невероятно эгоистичной, хотя прямо сейчас я собираюсь отчаянно сражаться за спасение всех жителей этого города, включая ее саму.